Общая характеристика методологии науки. Исторический аспект методологии науки.
В качестве общей методологии отечественной психологической науки выступает диалектико-материалистическии подход к пониманию окружающего мира, роли и месту психики и психического в нем. Его основные положения сводятся к следующему:
•   окружающий нас реальный мир материален (состоит из материи);
•   материя первична, а сознание вторично;
• материя находится в непрерывном движении, развитии и подчиняется законам: единства и борьбы противоположностей; перехода количественных изменений в качественные; отрицания отрицания;
• движение и взаимодействие материи определяет собой качественные характеристики всех явлений объективной реальности и собственно психики;
•   психика есть свойство высокоорганизованной материи, функция головного мозга;
•  сущность психики состоит в отражении воздействий предметов и явлений окружающей действительности;
•   сознание — высший этап развития психики;
•   психика, сознание социально обусловлены;
•   окружающий мир и психика прошли длительный путь эволюции и развития.
Специальной методологией психологии выступают ее методологические принципы:
•   принцип детерминизма, т. е. причинной обусловленности психических явлений, означает, что они опосредуются естественными и социальными условиями и изменяются с изменением этих условий;
•   принцип единства сознания и деятельности означает, что сознание и деятельность не противоположны друг другу, но и не тождественны, а образуют неразрывное единство (сознание возникает, развивается и проявляется в деятельности; деятельность выступает как форма активности сознания, а само сознание обеспечивает активный характер деятельности);
•   принцип развития означает, что психика может быть правильно понята и адекватно объяснена, если она рассматривается как продукт развития и в процессе этого развития;
•   принцип личностного подхода ориентирует исследователей всех индивидуально- и социально-психологических особенностей человека.
Также в качестве специальной методологии для психологической науки выступают ее методы (наблюдение, эксперимент, обобщениенезависимых характеристик, анализ результатов деятельности, опросы, тесты) и методики исследования конкретных психологических явлений.
Применение конкретных методов и методик психологической науки регулируется следующими правилами:
•   сущность проявления психических явлений и процессов определяется их конкретными особенностями и свойствами;
•   существуют специальные методики, способы и приемы исследования конкретных классов и видов психологических явлений и процессов;
•   результаты применения методик психологического исследования поддаются конкретной статистической обработке и обобщению;
•   все научные психологические исследования должны проводиться в соответствии с разрабатываемыми при этом программами и планами.
Кроме того, естественно-научной основой психологии является физиология высшей нервной деятельности — учение о закономерностях высших, наиболее сложных форм функционирования нервной системы, в особенности тех, которые связаны с психическим отражением действительности и работой организма, поведением человека.
 Методология науки разрабатывает проблемы приемов, способов и методов познавательной деятельности(Хрестомат. 1.1.). Методология понимается как учение о методе, который, в свою очередь, трактуется разными авторами по-разному, либо более широко, либо более узко.
 В более широком смысле слова метод рассматривается как путь познания, опирающийся на некоторую совокупность ранее полученных знаний. Так, в советской литературе по философии можно встретить словосочетания «марксистская методология», «диалектический метод». Такая трактовка понятия «метод» является предельно широкой.
 В более узком смысле слова метод – способ (прием) научного познания или практической деятельности. Например, в психологии говорят о методе тестов, методе формирующего эксперимента, методе психоанализа, если речь идет о психотерапии. Под методом в данном случае имеется в виду целая группа методик исследования или практической деятельности, имеющих общие значимые признаки. Это один из вариантов использования понятия «метод» в узком смысле.
 Широкое и узкое понимание метода задает различные трактовки понятия «методология» – либо как философско-мировоззренческих оснований познания, либо как совокупности приемов, средств и процедур исследования. Крайности этих двух трактовок понятий «метод» и «методология» сняты М.В. Мостепаненко (Зинченко В.П., Смирнов С.Д., 1983): 
 «Метод – путь познания, опирающийся на некоторую совокупность ранее полученных общих знаний (принципов)... Методология – учение о методах и принципах познания. Поскольку метод связан с предварительными знаниями, методология, естественно, делится на две части: учение об исходных основах (принципах) познания и учение о способах и приемах исследования, опирающихся на эти основы. В учении об исходных основах, познания анализируются и оцениваются те философские представления и взгляды, на которые исследователь опирается в процессе познания. Следовательно, эта часть методологии непосредственно связана с философией и с мировоззрением. В учении о способах и приемах исследования рассматриваются общие стороны частных методов познания, составляющих общую методику исследования». Данное определение помогает понять, как соотносятся между собой методология и философия. 
 1.1.2. Исследовательская область методологии науки 
 Методология, как и любая другая отрасль науки, имеет свою область исследований. А.П. Стеценко (1990) показывает, что под методологией понимаются различные области научных исследований: либо «работы, в которых обсуждаются принципы построения и разрабатываются положения той или иной психологической концепции, сопоставляются те или иные психологические понятия и теории», либо «определенный тип исследований, разрабатывающих всю совокупность проблем, связанных со спецификой научного знания (и стоящей за ним также специфичной научно-исследовательской деятельности) как целостной системы, а также со спецификой свойственных научному знанию форм организации (получения, отчуждения, хранения, проверки и т.п.) в отличие от проблем, касающихся лишь отдельных теоретических обобщений» (Стеценко А.П., 1990. С. 16).
 Несколько иное представление об области методологических исследований в психологии дает Ф.Е. Василюк (2003). Он приводит примеры методологического анализа научных понятий, научных теорий и ситуации в науке. Очевидно, эти определения исследовательской области методологии взаимно дополняют друг друга. 
 За годы, прошедшие со времени написания работы А.П. Стеценко, появилось немало методологических исследований, относящихся к первому из обозначенных направлений. Что касается работ, относящихся ко второму типу методологических исследований, то к настоящему времени можно назвать целый ряд публикаций, где рассматривается специфика психологии как науки (Зинченко В.П., 1997, Асмолов А.Г., 2001, и др.). Как правило, в таких исследованиях специфика психологии как науки рассматривается в перспективе построения психологии на основе некоторой исследовательской программы (например, культурно-исторической теории Л.С. Выготского, психологической теории деятельности А.Н. Леонтьева и др.)
 1.1.3. Методология науки и наука, науковедение, мировоззрение 
 Давая определение методологии науки, следует отделить данную область знания от науки вообще, науковедения и мировоззрения. Такое разграничение поможет лучше уяснить специфику методологии как отдельной отрасли знания и понять, какие проблемы разрабатываются в ней. В.П. Зинченко и С.Д. Смирнов отмечают, что недостаточная дифференциация этих понятий часто приводит к отсутствию содержательного продвижения в разработке проблем методологии науки.
 Наукой, как известно, называют область человеческой деятельности, основная функция которой – получение знаний о мире и их систематизация, на основе которой возможно построение научной картины мира и научно обоснованной практики. Известный методолог науки П. Фейерабенд писал, что на вопрос о том, что такое наука, существует бесконечно много ответов, но «каждый из них опирается на предположение о том, что существует особый научный метод, т. е. совокупность правил, управляющих деятельностью науки. Процедура, осуществляемая в соответствии с правилами, является научной; процедура, нарушающая эти правила, ненаучна» (Фейерабенд П., 1986).
 Методология, безусловно, является одним из видов научного знания, но в ней разрабатываются лишь проблемы, связанные с принципами и методами получения и применения знаний.
 Философией называют научное знание о наиболее общих законах природы, общества и человеческого познания. Определенная часть философских знаний входит в структуру методологического знания. Какие именно философские принципы входят в методологию науки, и какую роль они там выполняют, мы рассмотрим ниже.
 Науковедением называют отрасль исследований, изучающую закономерности функционирования и развития науки, структуру и динамику научной деятельности, взаимодействие науки с другими социальными институтами и сферами жизни общества. В науковедении применяются методы истории, социологии, экономики, а некоторые науковедческие проблемы разрабатываются с помощью методов психологии (например, вопросы научного творчества). Принципы и методы получения знаний (т.е. то, что изучает методология) не становятся предметом науковедческих исследований.
 Наконец, мировоззрением принято называть систему «взглядов на объективный мир и место в нем человека, на отношение человека к окружающей его действительности и самому себе, а также обусловленные этими взглядами основные жизненные позиции» (Спиркин А.Г., 1983). Нередко выделяют три вида мировоззрения как различные формы общественного сознания – обыденно-житейское, религиозное и философское. Но разграничение между ними весьма условно, поскольку для каждого человека его мировоззрение является сложным конгломератом и приобретенной жизненной мудрости, и усвоенных философских знаний, и, для верующего человека, обобщением его религиозного опыта.
 В деятельности психолога мировоззрение определяет его взгляд на человека, природу и пути развития его психологической реальности, сущностные характеристики его личности, и т.д., создавая тем самым исходные предпосылки для постановки задач, выбора методов работы и трактовки результатов. Но собственно методологическая работа не тождественна мировоззрению.
 В определении мировоззрения можно выделить несколько тенденций. Одна из них – отождествление мировоззрения и философских взглядов. В.П. Зинченко и С.Д. Смирнов отмечают, что такая тенденция была характерна для советской философии прошлых лет, но в настоящее время не встречается. Другая тенденция – резкое разграничение науки и мировоззрения. Этой точки зрения придерживается, например, А.М. Пятигорский: « Наука не может дать ответа на все вопросы, которыми она занимается, а мировоззрение может дать ответы на все вопросы, которыми оно не занимается. И, конечно, в этом смысле термин «научное мировоззрение» есть чистейший вздор» (Зинченко В.П., 1997. С.12). Взяв за основу положение о том, что мировоззрение не тождественно ни конкретной науке, ни философии, конкретизируем представление о мировоззрении на основе взглядов В.С. Степина, который подчеркивает культурно-историческую обусловленность мировоззрения.
 По мнению В.С. Степина (2000), основа для мировоззренческих представлений и установок – универсалии данной культуры. Формами, в которых они реализуются, «…являются категории культуры – мировоззренческие универсалии, систематизирующие и аккумулирующие накапливаемый человеческий опыт. Именно в их системе складываются характерный для исторически определенного типа культуры образ человека и представление о его месте в мире, представления о социальных отношениях и духовной жизни, об окружающей нас природе и строении ее объектов и т.д. Мировоззренческие универсалии определяют способ осмысления, понимания и переживания человеком мира» (Степин В.С., 2000).
 Мировоззренческие универсалии, по В.С. Степину, можно условно разделить на два блока. 
 «Первый из них образуют категории, в которых фиксируются наиболее общие характеристики объектов, преобразуемых в деятельности: “пространство”, “время”, “движение”, “вещь”, “свойство”, “отношение”, “количество”, “качество”, “причинность”, “случайность”, “необходимость” и т.д. Предметами, преобразуемыми в деятельности, могут быть не только объекты природы, но и социальные объекты, сам человек и состояния его сознания. Поэтому перечисленные “предметные категории” имеют универсальную применимость».
 Второй блок универсалий культуры «…составляют категории, характеризующие человека как субъекта деятельности, структуры его общения, его отношений к другим людям и обществу в целом, к целям и ценностям социальной жизни. К ним относятся категории: “человек”, “общество”, “я”, “другие”, “труд”, “сознание”, “добро”, “красота”, “вера”, “надежда”, “долг”, “совесть”, “справедливость”, “свобода” и т.д.» (Там же. С. 76). Заметим, что этот список может быть продолжен фундаментальными категориями психологии – «личность», «общение», «деятельность». Представления о путях познания и методах конкретных наук не входят в систему этих мировоззренческих универсалий. Мировоззренческие универсалии определяют подходы специалистов к исследовательской и практической деятельности, но опосредованным путем. Для психолога мировоззренческие универсалии, распространенные в данной культуре, определяют взгляд на человека, косвенным путем влияют на выбор теоретических моделей и методов исследования. Уместно вспомнить, например, расхожее высказывание, касающееся бихевиористских экспериментов, о том, что для американца лабиринт – модель жизненной среды.
 1.1.4. Основное назначение методологического знания
 Для науки основное назначение методологического знания состоит в том, что оно выполняет рефлексивную функцию, то есть функцию интеллектуального средства, позволяющего ученому или практику выйти в рефлексивную позицию и осознать свои познавательные средства и адекватность их применения. Для современной науки характерно расширение сферы рефлексии . Одно из основных направлений в современной методологии науки – рефлексия познавательных средств, имеющихся у ученого и влияние этих средств на познание им объекта.
 1.1.5. Два вида методологического знания
 Принято выделять два вида методологического знания – дескриптивную и нормативную методологию. Такое деление методологического знания было впервые осуществлено Э.Г. Юдиным (1978) (Хрестомат. 1.2.) и используется в литературе, посвященной методологическим проблемам психологии (Зинченко В.П., Смирнов С.Д., 1983).
 Дескриптивной методологией принято называть исследования, имеющие характер ретроспективного анализа уже осуществленных процессов научного познания. С.Д. Смирнов отмечает, что даже в тех случаях, когда мы осуществляем выбор и обоснование направления научного исследования, мы опираемся на рефлексию ранее пройденного пути к знанию. Методологический анализ ранее пройденных этапов развития науки выполняет целый ряд функций для развития научного познания:
Катализация, стимулирование процесса научного познания. Эта функция методологического знания осуществляется за счет критического осмысления идей, имеющихся в культуре, анализа существующих научных теорий и концепций.
Организация и структурирование научного знания как целого за счет его интеграции и синтезирования, за счет разработки общенаучных средств и форм познания – общенаучных понятий, категорий, методов, подходов, а также за счет выделения философско-мировоззренческих принципов познания (Юдин Э.Г., 1978, Зинченко В.П. и Смирнов С.Д., 1983).
Выработка стратегии развития науки, оценка перспективности того или иного научного направления. Данная функция методологического знания становится особенно важной при планировании междисциплинарных исследований (В.П. Зинченко и С.Д. Смирнов, 1983).
 В российской философии второй половины ХХ века крупнейшими специалистами в области дескриптивной методологии можно назвать Б.М. Кедрова , М.К. Мамардашвили, Хрестомат. 1.6.) П.П. Гайденко, В.С. Степина.
 Нормативная методология играет в науке роль предписаний и норм, направленных на решение ряда организационных проблем научно-исследовательской деятельности. По Э.Г. Юдину, оно выполняет три основных функции: обеспечивает правильность постановки проблемы (по форме и по содержанию), дает средства для решения уже поставленных задач и улучшает организационную сторону исследований.
 Крупнейшим российским методологом, разрабатывавшим нормативные аспекты науки, был Г.П. Щедровицкий. Проблемы нормативной методологии разрабатываются Н.Г. Алексеевым, О.С. Анисимовым, Ю.В. Громыко, П.Г. Щедровицким и другими.
 1.2. Структура методологического знания
 1.2.1. Представления о структуре методологического знания
 Методологическое знание состоит из нескольких структурных уровней. Разные авторы по-разному выделяют эти уровни. Так, в работах В.А. Ядова и Г.М. Андреевой выделено три уровня методологического знания, у В.Н. Дружинина – пять. В отечественной психологии довольно широко распространилась структурная модель методологического знания, в которой выделено четыре уровня: 
уровень философской методологии;
уровень общенаучной методологии;
уровень конкретно-научной методологии;
уровень процедур и техник исследования (Садовский В.Н., 1980, Юдин Э.Г., 1978, Зинченко В.П. и Смирнов С.Д., 1983) Хрестомат. 1.2.). 
 Ее мы и возьмем за основу в нашем пособии. Каждый из этих уровней будет более подробно рассмотрен в соответствующей главе. Здесь мы дадим им лишь краткую содержательную характеристику. 
 Уровень философской методологии представляет собой философские знания, полученные при помощи методов философии и разрабатываемые обычно профессиональными философами. По мнению Э.Г. Юдина (Зинченко В.П., Смирнов С.Д., 1983), философия выполняет двоякую методологическую роль: «во-первых, осуществляет конструктивную критику научного знания с точки зрения условий и границ его применения, адекватности его методологического фундамента и общих тенденций его развития. Во-вторых, философия дает мировоззренческую интерпретацию результатов науки – в том числе и методологических результатов – с точки зрения той или иной картины мира». Философская методология, становясь неотъемлемой частью мировоззрения психолога, определяет постановку им исследовательских и практических задач, задает наиболее существенные мировоззренческие предпосылки для видения той реальности, с которой имеет дело ученый или практик, поэтому данный уровень в структуре методологического знания было бы правомерно назвать также философско-мировоззренческим.
 Уровень общенаучной методологии, или общенаучных принципов и форм исследования, как отмечают В.П. Зинченко и С.Д. Смирнов, получил развитие лишь в ХХ веке. К нему относятся содержательные научные концепции (например, концепция ноосферы В.И. Вернадского), универсальные концептуальные системы (тектология А.А. Богданова, общая теория систем Л. фон Берталанфи) и некоторые современные общенаучно-методологические подходы (синергетика Г. Хакена, концепция автопоэзиса У. Матураны и Ф. Варелы, теория диссипативных структур И.Р. Пригожина), а также методологические или логико-методологические концепции – структурализм, получивший широкое распространение в антропологии, этнографии и, отчасти, в психологии и психотерапии, системный анализ, логический анализ. Методологию системного проектирования Г.П. Щедровицкого также можно отнести к уровню общенаучной методологии.

 
 Уровень конкретно-научной методологии применим к конкретной науке и специфическим для нее познавательным задачам. Методология этого уровня разрабатывается прежде всего специалистами в данной области знания. На этом уровне методологических исследований философские и общенаучные принципы конкретизируются и преобразуются применительно к данной науке и той реальности, которую она изучает. Далеко не все создатели значительных психологических теорий проявили себя как методологи психологии. Среди тех, кто оказал огромное влияние на методологию психологической науки и практики, были В. Вундт, З. Фрейд, К. Левин, Л.С. Выготский, Ж. Пиаже, Г. Оллпорт, Дж. Келли, а в наше время – Р. Стернберг.
 Уровень процедуры и техники исследования связан с исследовательской практикой. Он представляет собой нормы и требования к приемам ведения исследовательской и практической работы. В психологии к нему относятся, например, нормы проведения экспериментально-психологических исследований и классификации видов эксперимента (Готтсданкер Р., 1982, Дружинин В.Н., 2002), требования к разработке психодиагностических методов и их классификации (Бурлачук Л.Ф., Морозов С.М., 1998). Методологические нормы (явно или имплицитно) присутствуют и в практической психологии, однако данная область психологической методологии пока мало разработана.
 1.2.2. Значение методологического знания для психологии
 Значение методологического знания для психологии особенно велико. Можно назвать целый ряд причин, почему это так. Прежде всего, к этим причинам относятся особенности психологии как науки. Как известно, психология – «наука о самом сложном, что пока известно человечеству» (Гиппенрейтер Ю.Б., 1996), наука, в которой сливаются субъект и объект познания (29). Эти обстоятельства делают психологию наукой, занимающей особое место в системе научного знания. Так, Б.М. Кедров (1965, 1981) (Хрестомат. 1.6.) не относил психологию ни к естественнонаучным, ни к гуманитарным дисциплинам. В предложенной Б.М. Кедровым схеме психология занимает центральное место в треугольнике, образованном естественнонаучными и гуманитарными дисциплинами, которые делятся на социальные и философские. Особое место психологии в системе знания требует особого внимания к методологическим проблемам психологии и методологическим аспектам деятельности ученого и практика.
 Психология как наука имеет еще одну особенность, заметно отличающую ее от других наук. М.К. Мамардашвили считал, что наука взаимосвязана с культурой в той мере, в которой она воспринята человеком как феномен культуры: «…есть различие между самим научным знанием и той размерностью (всегда конкретной, человеческой и, теперь замечу, культурной), в какой мы владеем содержанием этого знания и своими собственными познавательными источниками. Вот это последнее, очевидно, и называется культурой, взятой в данном случае в отношении к науке» (Мамардашвили М.К., 1982. С. 41). Культурой он считал науку в той мере, в которой «в ее содержании выражена и репродуцируется способность человека владеть им же достигнутым знанием универсума и источниками этого знания» (там же, с. 42). И вполне понятно, что в этом смысле психология как наука в гораздо большей степени является (актуально или потенциально) феноменом культуры, чем многие другие науки, поскольку психологическое знание в принципе обладает гораздо большим человекообразующим потенциалом. Становясь явлением культуры, психологическое знание начинает определять представления человека о себе, своем внутреннем мире, мотивах, поступках. Методология позволяет оценить, насколько верным путем получены выводы о человеке и насколько адекватно они переданы в культуре. Поэтому методологическое знание имеет большое значение в процессе превращения тех или иных направлений психологии в явления культуры.
 Правда, как неоднократно отмечал В.П. Зинченко (1997) имеется совсем немного направлений психологии, воспринятых культурой, и первым из них можно назвать психоанализ. Как наиболее перспективные в этом плане общепсихологические подходы В.П. Зинченко называет культурно-историческую теорию Л.С. Выготского и теорию интеллекта Ж. Пиаже. Постепенно становятся достоянием культуры и некоторые направления практической психологии. К ним относятся прежде всего психотерапевтические теории. Среди них можно назвать (в не столь давнем прошлом и в основном на Западе) транзактный анализ, а в наши дни – нейролингвистическое программирование. Одно только упоминание этих направлений психологии позволяет почувствовать, насколько значимо методологическое знание при трансляции в культуру практической психологии и насколько опасна в этом деле методологическая безграмотность и некорректность. Кстати, одна из наименее разработанных проблемных областей психологии – методология практической психологии в целом и психологического просвещения – в частности. Данная область методологических проблем психологии нуждается в подробном анализе и в дальнейшей разработке.
 Имеются некоторые обстоятельства исторического характера, в силу которых методологическое знание имеет для психологии особое значение. Во-первых, психология – достаточно молодая наука. Существуют многочисленные попытки ученых построить логическое описание развития науки, выделить общие логико-философские закономерности развития науки. Мы еще вернемся к рассказу об этих попытках и применимости их для психологии. Очевидно, что коль скоро научная психология – молодая наука, в ней особенно необходимы средства, позволяющие оценить, насколько адекватны ее методы и насколько в принципе верны пути развития науки.
 Другое историческое обстоятельство, повышающее значение методологии для психологии, относится скорее к истории науки в нашей стране. По меткому выражению В.П. Зинченко (1993), психология в нашей стране развивалась не по естественной логике кризисов, а по безумной логике катастроф. Многие направления отечественной психологии, развивавшиеся в 20-х – начале 30-х годов ХХ века были уничтожены вместе с их создателями. Чтобы проанализировать научное наследие того времени (например, для того, чтобы выделить научные программы с большим эвристическим потенциалом) необходимы специальные средства научного анализа, которыми и является методология.
 Нельзя не отметить, что изучение методологии психологической науки для любого психолога является очень актуальным и крайне необходимым. Современная психология представляет собой пеструю картину разнообразных, трудносовместимых а зачастую отрицающих друг друга теорий и подходов. Это вполне справедливо и для отечественной психологии, в которой разнообразие и взаимные противоречия разнородных направлений выражены очень ярко. Такое положение дел вполне естественно для науки, которая совсем недавно вырвалась из жестких рамок государственной идеологии. Методологическое знание необходимо для проведения содержательного анализа разнородных теорий и концепций, поиска идей, которыми одна теория или концепция может удачно дополнить другую, для соотнесения между собой понятийных систем, используемых разными теориями. Кстати, одна из наиболее ярко выраженных в современной психологии тенденций – создание интегративных подходов, совмещающих в себе на новой основе теоретические принципы, сформулированные в предшествующих теориях. 
 1.2.3. Современное состояние методологических исследований в психологии
 Методологические аспекты отечественной психологии разработаны очень неравномерно. А.П. Стеценко в 1990 г. констатировала неудовлетворительное состояние некоторых направлений методологических исследований и почти полное отсутствие работ, в которых методология рассматривалась бы в связи со спецификой психологии как науки (№). Е.Д. Хомская (1997) отмечает, что в новые постперестроечные времена философские методологические проблемы психологии все меньше интересуют научную общественность. Ситуация стала меняться в последние годы, и внимание наиболее видных отечественных теоретиков психологии привлекают проблемы специфики психологии как науки Хрестомат. 1.4.), перспективы развития психологии на той или иной теоретико-методологической основе, включение в психологические теории философского и духовного наследия прошлого. Чтобы понять, как развивается теоретический базис современной психологии, любому профессиональному психологу крайне необходимы знания методологических основ психологии.
 Однако изучение методологических основ психологии в существующих условиях – дело весьма затруднительное. Достаточно сказать, что последняя книга, специально написанная как пособие для студентов по методологическим проблемам психологии, вышла двадцать лет назад мизерным тиражом и давно стала библиографической редкостью (Зинченко В.П., Смирнов С.Д. «Методологические вопросы психологии», М., изд-во МГУ, 1983). Содержание данного курса трактуется разными преподавателями по-разному. Это естественно, поскольку, например, в имеющиеся нормативные документы по вузовскому образованию включено предельно краткое содержание (так называемый «федеральный компонент») данного курса, а в него – методологические принципы отечественной психологии, в то время как многие видные психологи показали их несостоятельность, частичную или полную. В данном пособии нашей задачей было изложение, далеко не полное, но по возможности беспристрастное, различных точек зрения на методологические основы психологии, чтобы у читателя была возможность самостоятельного выбора.
 1.3. Базовые понятия методологии науки
 1.3.1. Базовые понятия 
 Базовыми понятиями методологического анализа научного исследования являются предмет исследования, объект исследования и познавательная ситуация.
Предметом исследования называют совокупность объекта исследования и познавательных средств его изучения. По отношению к предмету данного конкретного исследования предмет науки выступает как более общее понятие и выполняет методологическую функцию.
 В.П. Зинченко и С.Д. Смирнов (1983) отмечают, что зарождение и развитие науки связано с формированием предмета науки, а радикальное изменение научного предмета ведет к революции в науке. Эта роль научного предмета в развитии науки особенно заметна на примере психологии. Предмет науки для психологии – системообразующая категория, поскольку, как очевидно из всей ее истории, система научного знания строилась в зависимости от того, что было признано учеными в качестве предмета науки. Другими словами, психология как наука создавалась всякий раз по-иному – смотря по тому, что становилось ее предметом. В истории психологической науки предметом становились, как известно, акты сознания, поведение, целостные образы или гештальты, развитие высших психических функций, деятельность и т.д.
 Более короткое определение предмета научного исследования дано В.П. Зинченко и С.Д. Смирновым: «в предмет исследования входят объект изучения, исследовательская задача, система методологических средств и последовательность их применения. Более развернутое определение предмета научного исследования дано Г.П. Щедровицким(1995) (Хрестомат. 1.5.). Прежде всего, в нем конкретизировано, какие методологические средства входят в предмет исследования.
 
Рис. 1.1. Структура научного предмета (Щедровицкий Г.П., 1995) 
 В структуру научного предмета входят:
факты, или единицы эмпирического материала;
средства выражения, среди которых окажутся языки разного типа, математические описания, системы понятий и др.;
методические предписания и системы методик, фиксирующие приемы научно-исследовательской работы;
онтологические схемы, изображающие идеальную действительность изучения;
модели, репрезентирующие частные объекты исследования;
знания, объединяемые в теоретическую систему;
проблемы;
задачи научного исследования (Щедровицкий Г.П., 1995). 
 Стрелками на схеме показаны взаимосвязи в структуре научного предмета. В данном определении предмет научного исследования показан в более широком контексте науки и принятых в ней теорий, схем и моделей. В любом методологически обоснованном научном исследовании могут быть выделены перечисленные единицы.
Объект исследования. Другая, не менее важная категория методологического анализа – объект исследования, который «не просто некоторая часть внешней реальности, на которую можно прямо указать. Для того чтобы превратить объект как непосредственно наблюдаемую реальность в объект науки, требуется выявить устойчивые и необходимые связи в данной области явлений и закрепить их в системе научных абстракций, а так же отделить содержание объекта, независимое от познающего субъекта, от формы отражения этого содержания… Процесс построения объекта научного исследования невозможен без появления особой познавательной задачи, научной проблемы» (46, стр. 25). Приведем простой пример. Если в психологическом исследовании изучаются исполнительские действия человека-оператора, то такое выделение изучаемого из внешней реальности подразумевает, по крайней мере, что 1) имеется некоторое теоретическое определение действия в терминах психологии и 2) есть некоторая более общая теоретическая схема, хотя бы в виде последовательности действий человека-оператора, в которой изучаемый объект занимает свое место.
Познавательная ситуация – еще одна фундаментальная категория методологии науки. Классические представления о познавательной ситуации включали проблему как неполноту знаний об изучаемом предмете, задачи, поставленные для решения познавательной проблемы, а также условия и совокупность средств, имеющихся для решения задач. На рубеже 20-х – 30-х годов ХХ века учеными была осознана неполнота этих представлений. В 1927 г. великий физик Нильс Бор сформулировал принцип, ставший известным как принцип дополнительности. Данный принцип имел два содержательных аспекта. Мы рассмотрим лишь один из них, имеющий отношение к методологии любой науки, а не только физики: исследователь является неотъемлемой частью познавательной ситуации. Смысл этого принципа вполне понятен: исследователь выбирает тот или иной возможный способ описания и интерпретации полученных данных, без исследователя с его знаниями, опытом, научной интуицией, интеллектом и т.д. невозможна никакая познавательная ситуация в науке и т.д.
 Специфика психологии как науки в том, что познавательная ситуация в ней – субъект-субъектная в принципе. И исследователь, и испытуемый в психологическом исследовании или психолог и клиент в практике неотъемлемы от ситуации. Однако, как это не покажется странным, человек далеко не сразу стал неотъемлемой частью познавательной ситуации в психологии.
 Как известно, первым в истории психологии как самостоятельной науки общепсихологическим подходом стал ассоцианизм. В ассоцианизме главным методом исследования была аналитическая интроспекция, в основе которой имелось одно существеннейшее допущение. Интроспекционисты неявно исходили из предпосылки, что любой человек, прошедший специальную подготовку, обладает одним и тем же набором познавательных средств, позволяющих изучать акты сознания. Еще одно допущение состояло в том, что у любого человека сознание функционирует по одним и тем же законам, то есть личность испытуемого (в интроспективной психологии он же исследователь) не влияет на результаты. Ошибочность именно этих допущений и привела в конце концов к краху ассоциативной психологии.
 В отечественной психологии необходимость введения испытуемого (его эмоциональных и потребностных состояний, его мотивации и т.д.) в познавательную ситуацию была впервые осознана Л.С. Выготским (1924). “Опрос испытуемого с целью совершенно объективного изучения и учета необнаруженных рефлексов есть необходимая часть экспериментального исследования нормального человека в состоянии бодрствования “(22, с. 47) – писал он по поводу методики рефлексологического исследования, подчеркивая, что только так и возможна подлинно материалистическая рефлексология.
 Постепенно в психологии была осознана и необходимость учета личности исследователя или создателя теории. В литературе по практической психологии, и прежде всего по психотерапии, этот принцип соблюдается более последовательно. Как правило, изложение психотерапевтической теории в литературе начинается с рассказа о создателе этой теории как личности и об его жизни (например, Соколова Е.Т., 2001). Это не случайно, поскольку понять, как возникло то или иное представление о страданиях человеческой души возможно только при учете контекста жизни того человека, который предложил данную психотерапевтическую теорию. Анализ биографий крупнейших психотерапевтов – создателей психотерапевтических теорий показывает, что их жизнь имела прямое отношение к сформулированным ими теоретическим положениям. Примеров можно привести много, но это не входит в задачи данного пособия.
 Биография создателей общепсихологических теорий также позволяет понять, в каком контексте человек формулировал свой взгляд на психику, что, в свою очередь, поможет понять и саму теорию, в том числе и ее возможную односторонность и уязвимые места. Достаточно привести два примера. Зоолог Жан Пиаже строит свою теорию интеллекта на основе гомеостатической модели (интеллект понимается как функциональный орган адаптации, то есть поддержания динамического равновесия между индивидом и средой). Химик по базовому образованию, Джо Гилфорд строит свою трехмерную модель интеллекта, в которой просматриваются довольно очевидные аналогии с периодической системой химических элементов Д.И. Менделеева. Приведя эти примеры, зафиксируем для себя, что в психологии, очевидно, личность ученого определяет выбранный им способ описания и интерпретации фактов ничуть не меньше, чем в естественных науках.
 1.3.2. Методы исследования в методологии науки
 Основными методами исследования в методологии науки являются исторический анализ развития науки, логический анализ имеющегося научного знания и методологический эксперимент. Так, например, хорошо известная работа Л.С. Выготского «Исторический смысл психологического кризиса» имеет прежде всего методологических характер. Основным методом при ее создании был исторический анализ развития науки. При разработке принципов построения теоретической системы, сопоставлении теоретических взглядов разных научных школ на одну и ту же проблему используется, наряду с этим, логический анализ имеющегося научного знания. Как пример можно привести ранние работы А.Г. Асмолова, в которых он осуществляет сопоставление исходных понятий и, на основе этого, синтез двух общепсихологических теорий – теории деятельности А.Н. Леонтьева и теории установки Д.Н. Узнадзе. Пример методологического эксперимента в психологии можно привести из работ Л.С. Выготского, который, по словам А.А. Пузырея (1986) (Хрестомат. 1.3.) был непревзойденным мастером мысленного эксперимента, «т.е. умел отыскивать каждый раз такие ситуации, исход которых был очевидным, а следствия из него имели принципиальное и далеко не столь очевидное значение» (80, стр. 62). Мысленный эксперимент Выготского, цитируемый А.А. Пузыреем, относится к области дефектологии. Суть его в воображаемой ситуации, что в будущем мы настолько хорошо знаем законы аномального развития и обладаем такими возможностями организации социальной ситуации развития, что ребенок с дефектом нигде на него не наткнется. В этом случае, очевидно, у ребенка не будет никаких психологических особенностей, вызванных дефектом. Следовательно, дефекта в этом случае как бы не существует, причем, как подчеркивает А.А. Пузырей, не только и не столько субъективно для ребенка, но и объективно. Менее тривиальный вывод из этого эксперимента состоит в том, что дефект как фактор психического развития – понятие социальное.
 Конкретно-научное значение этого мысленного эксперимента состоит в том, что он позволяет наметить пути психологической и педагогической помощи аномальным детям и увидеть границы возможного в этой области.
 Методологическое значение эксперимента заключается в том, что он позволяет охарактеризовать сущность понятия, которое является системообразующим для дефектологии. Примеры методологических экспериментов мы разберем дальше на страницах этого пособия.
Принцип детерминизма. Виды детерминизма.
Механический и телеологический детерминизм.
Особенности биологического детерминизма. Проблема биологического, социального и психологического детерминизма.
 Детерминизм – один из главных объяснительных принципов научного познания, требующий истолковывать изучаемые феномены исходя из закономерного взаимодействия доступных эмпирическому контролю факторов. 
 Детерминизм выступает прежде всего в форме причинности (каузальности) как совокупности обстоятельств, которые предшествуют во времени данному событию и вызывают его. 
 Наряду с этой формой детерминизма регуляторами работы научной мысли являются и другие: системный детерминизм (зависимость отдельных компонентов системы от свойств целого), детерминизм типа обратной связи (следствие воздействует на вызвавшую его причину), детерминизм статистический (при сходных причинах возникают различные – в известных пределах – эффекты, подчиненные статистической закономерности), целевой детерминизм (предваряющая результат цель определяет процесс ее достижения). 
 Принцип детерминизма, будучи общенаучным, организует различное построение знания в конкретных науках. Это обусловлено своеобразием их предмета и исторической логикой его разработки. Применительно к психологии в развитии детерминизма, направляющего изучение и объяснение ее явлений, выделяются несколько эпох. 
 Предмеханический детерминизм
 Прежде чем в Новое время в качестве образца безупречно причинного объяснения всех явлений мироздания выступила "царица наук" механика, веками шли поиски различных схем, объясняющих психическую жизнь (она обозначалась термином "душа"). Первой вехой на этом пути стало возникшее в древнегреческой философии учение – гилозоизм. Природа представлялась в виде единого материального целого, наделенного жизнью. Эта древняя картина привлекла и некоторых мыслителей XVIII-XIX веков (Дидро, Геккель). Они обратились к ней в противовес "бездушному", механистическому воззрению на Вселенную (речь идет о естественнонаучном, а не поэтическом видении природы, для которого она выступала, говоря словами Ф.И.Тютчева, имеющей "душу, свободу и язык"). 
 Гилозоизм не разделял материю органическую и неорганическую, жизнь и психику. Из этой живой праматерии произрастают все явления без вмешательства каких-либо внешних творческих сил. Душа в отличие от древнего анимизма (от лат. anima – душа) мыслилась неотделимой от круговорота материальных стихий (воздуха, огня, потока атомов), подчиненной общим для всего космоса законам и причинам. 
 Вершиной античного детерминизма стало учение Аристотеля. В нем душа была понята как способ организации любых живых тел. Растения также имеют душу (являются одушевленными). Будучи формой тела, душа не может рассматриваться независимо от него. Поэтому отвергались все прежние предположения о том, что причинами деятельности души служат внешние для него факторы, будь то материальные или нематериальные. Аристотель считал бесперспективными попытки воссоздать работу живого тела по образцу работы механического устройства. Такая "бионическая" конструкция была "изобретена" знаменитым Дедалом, который якобы сделал подвижным изваяние Афродиты, влив в него ртуть. Такое механическое подобие поведения организма Аристотель считал столь же неприемлемым для объяснения действий реального живого тела, как и представление Демокрита об атомах души, толкающих в силу своей наибольшей подвижности другие атомы, из которых состоит организм. 
 Как непригодная оценивается и версия Платона об инертном теле, движимом независимой от него нематериальной душой. Позитивное решение проблемы детерминизма в психологии Аристотель усматривал в том, чтобы, исходя из нераздельности в живом организме материи и формы, признать эту целостность наделенной способностями, которые актуализируются при общении с соответствующими предметами. Активность и предметность отличают одушевленное тело от лишенных этих признаков других материальных тел. 
 Равным образом, чтобы объяснить способности ощущать и мыслить, следует обратиться к знанию о тех объектах, которые благодаря им ассимилируются организмом. Если растение испытывает воздействие материального вещества только потому, что оно его целесообразно распределяет, то тело, способное ощущать, при воздействии материального предмета принимает его образ. 
 Опора на новую биологию, которая в отличие от гилозоизма открыла своеобразие живого, отделив неорганическое от органического, позволила Аристотелю переосмыслить понятие о причинности. 
 Его важнейшим достижением стало открытие неотделимости души от живого тела как системы, имеющей целостную организацию. 
 В отличие от Демокритовой трактовки причинности (по типу механического воздействия потоков атомов на организм, воспринимающих эти потоки) Аристотель мыслил живое существо иным, чем другие природные тела, считая психическое по своей сущности биологическим (формой жизни). Из этого следовало и новое понимание его детерминации, предполагавшее зависимость психических явлений не только от внешних воздействий, но и от ориентации на цель. Это детерминистское воззрение может быть названо прабиологическим (по отношению к биологии Нового времени). 
 Поведение живых тел регулируется особой причиной. Аристотель назвал ее "конечной причиной". Под этим имелась в виду целесообразность действий души. Аристотель распространил этот объяснительный принцип на все сущее, утверждая, сто "природа ничего не делает напрасно". Такой взгляд получил имя телеологического (от греч. telos – цель и logos – слово) учения. 
 Теологию осудили за несовместимость с наукой, увидев в ней антитезу детерминизму. Подобная оценка соединяла детерминизм с версией, которая отождествляла его с принципом механической причинности. Между тем целесообразность живой природы, теоретически осмысленная Аристотелем, ее неотъемлемый признак. Его открытие, как показала впоследствии история науки, потребовало новых интерпретаций детерминизма, чтобы объяснить специфику как биологических, так и психических форм. 
 Просчет же его, использованный впоследствии противниками детерминизма, считавшими Аристотеля "отцом витализма", заключался в распространении "конечной причины" на все мироздание. 
 Впоследствии в силу социально-идеологических причин представления Аристотеля были переведены в религиозный контекст. Постулат о нераздельности души и тела был отвергнут. Душа истолковывалась как самостоятельная первосущность, и ей была придана роль регулятора жизнедеятельности. Это означало разрыв с детерминизмом и гегемонию телеологии в ином, чем у Аристотеля, и бесперспективном для науки смысле. 
 В период краха античного мира возникает ставшее опорой религиозного мировоззрения учение Августина, наделившее душу спонтанной активностью, противопоставленной всему телесному, земному, материальному. Все знание считалось заложенным в душе, которая живет, "движется в Боге". Оно не приобретается, а извлекается из души благодаря направленности воли на реализацию заложенных в душе потенций. 
 Основанием истинности этого знания служит внутренний опыт. Под этим имелось в виду, что душа обращается к себе, постигая с предельной достоверностью собственную деятельностью и ее незримые для внешнего наблюдения продукты (в виде образов, мыслей, ассоциаций). 
 Психологические задачи Августин развернул в систему аргументов, которая на многие века определила линию интроспекционизма в психологии (единство и самодеятельность души, независимой от тела, но использующей его в качестве орудия, учение об особом внутреннем опыте как непогрешимом средстве познания психики в отличие от внешнего опыта). В теологической психологии Августина индетерминизм как направление, противоположное детерминизму, получил завершенное выражение. Вся последующая история психологии насыщена острой борьбой этих непримиримых направлений. Индетерминизм сочетался с теологией, но в ином смысле, чем у Аристотеля, который, как отмечалось, мыслил целесообразность как свойство, объективно присущее целостному организму в нераздельности его психических и телесных проявлений. 
 У философов идеалистического направления целесообразность объяснялась как активность души в качестве противостоящего телу высшего начала. Опыт, обращенный к внешней природе, и его логический анализ, давшие первые ростки объективного, основанного на принципе детерминизма знания о структуре и механизмах психики, поглощались религиозной догматикой, формировавшей негативное отношение ко всему внешнему и телесному. 
 Наивысшая достоверность придавалась особому "внутреннему опыту", лишенному рациональных оснований. Дальнейшее развитие научно-психологического знания, регулируемого принципом детерминизма, стало возможным в новых социально-исторических условиях. 
 Особо следует выделить в качестве одного из вариантов предмеханического детерминизма попытки вернуться к естественнонаучному объяснению арабскими и западноевропейскими учеными в преддверии эпохи Возрождения. 
 В противовес принятым теологической схоластикой приемам рассмотрения души как особой сущности, для действий которой нет других оснований, кроме воли божьей, начинает возрождаться созвучный детерминизму подход к отдельным психическим проявлениям. Складывается особая форма детерминизма, условно ее можно назвать "оптическим" детерминизмом. Он возник в связи с исследованием зрительных ощущений и восприятий. 
 В предшествующие века зрение считалось функцией души. Но сначала арабоязычные, а затем западноевропейские натуралисты придали ему новый смысл благодаря тому, что поставили зрительное восприятие в зависимость от оптики. Она разрабатывалась в классических работах арабского ученого Ибн аль-Хайсама, а затем в XIII веке ею успешно занимались польский физик и оптик Витело, профессора Оксфордского университета Роберт Гроссетест и Роджер Бэкон. 
 Для объяснения того, как строится изображение в глазу (то есть психический феномен, возникающий в телесном органе), они использовали законы оптики, связав тем самым психологию с физикой. Сенсорный акт, считавшийся производным от бестелесного агента (души), выступил в виде эффекта, который возникает по объективным, имеющим математическое выражение законам распространения физического по своей природе светового луча. Движение этого луча в физической среде зависит от ее свойств, а не направляется душой, наделенной заданной целью. Зрение ставилось и зависимость от законов оптики, включаясь тем самым в новый причинный ряд, подчинялось физической необходимости, имеющей математическое выражение. 
 События же в физическом мире доступны наблюдению, измерению, эмпирическому изучению, как непосредственному, так и применяющему дополнительные средства (орудия эксперимента). Оптика и явилась той областью, где соединялись математика и опыт. Тем самым преобразовывалась структура мышления, открывая новые перспективы для детерминизма. 
 Итак, до XVII века в эволюции психической мысли можно выделить три формы предмеханического детерминизма: гилозоистский, прабиологический и оптический. 
 Механический детерминизм
 Научная революция XVII века создала новую форму детерминизма, а именно механический детерминизм. 
 В эпоху перехода к мануфактурному производству с изобретением и использованием технических устройств схема их действия стала прообразом причинно-механической интерпретации всего сущего, включая организм и его функции. 
 Все психологическое наследие античности – учения об ощущениях, движениях, ассоциациях, аффектах – переосмысливается сквозь призму новых предметно-логических конструктов. Их ядром служило объяснение организма как своего рода машины, то есть определенным образом организованной и автоматически действующей системы. Сотворенная человеком машина, опосредствующая связи между ним и природой, выступила в виде модели объяснения и человека, и природы. 
 Фалес обращался к душе, чтобы понять свойства магнита, Гален работу сердца. После исследований английского физика Гильберта причастность души к магнетизму представлялась столь же нелепой, как к течению воды, а после работ другого англичанина врача и физиолога Гарвея ее причастность к кровообращению – столь же нелепой, как к работе помпы, перекачивающей жидкость. Течение воды – естественный феномен, помпа – конструкция, созданная человеком. "Привязка" к конструкции – неотъемлемая особенность механодетерминизма. 
 Этот принцип научного познания в свою очередь прошел ряд фаз в своем развитии, в том числе пять главных из них – от середины XVII до середины XIX столетия. 
 Первая фаза наиболее типично представлена психологическим учением Декарта. Он отделил душу от тела, преобразовав понятие о душе в понятие о сознании, но также отделил тело от души, объяснив его работу по типу механизма, автоматически производящего определенные эффекты: восприятие, движения, ассоциации и простейшие чувства. Восприятием (сенсорным феноменам) противопоставлялись врожденные идеи, телесным движениям (рефлексам) – волевые акты, ассоциациям – операции и продукты абстрактного мышления, простейшим эмоциям – интеллектуальные чувства. Эта дуалистическая картина человека расцепляла его надвое (соответственно в Декартовой философии человек – это средоточие двух субстанций: непротяженной – духовной и протяженной – телесной). 
 Применительно к протяженным телам, производящим элементарные психические продукты, утверждалась их безостаточная подчиненность принципу детерминизма. Применительно же к сознательно-волевым актам этот принцип отвергался. Здесь царил индетерминизм. 
 Если за освобождением тела от души и его моделированием по типу машины стояли преобразования в сфере материального производства, то за возведением сознания в независимую сущность – утверждение самоценности индивида, опорой бытия которого служит собственная критическая мысль. Поскольку же для последней никаких определяющих ее работу оснований не усматривалось, человек выступал как средоточие двух начал (субстанций), как существо, в объяснении психики и поведения которого детерминизм пересекается с индетерминизмом. 
 Попытку преодолеть это дуалистическое воззрение предпринял на философском уровне Спиноза в учении о единой субстанции. Применительно же к психологии человека он объяснял его сущность особым аффектом – влечением, считая, что радость увеличивает способность тела к действию, тогда как печаль ее уменьшает. Отрицая случайность, как и свободу воли, он дал повод считать его детерминистский подход родственным фатализму. 
 Следующие две фазы механодетерминизма представлены в XVIII веке учениями английских (например, Гартли) и французских (Ламетри, Дидро, Кабанис) материалистов. Их предшественники, утверждая детерминизм применительно к "низшим" психическим функциям, считали высшие функции (разум, волю) имеющими качественно иную сущность. Их формулу можно обозначить как "человек – полумашина". На смену ей приходит формула "человек – машина". Но хотя идея машинообразности сохранялась, представление о "машине" во все большей степени из модели становилось метафорой. Ни "вибраторная" машина Гартли, ни чувствующий и мыслящий "человек-машина" Ламетри не имели никаких аналогов в мире автоматов. Машина органического тела становится носительницей любых психических свойств, какими только может быть наделен человек. 
 Гартли мыслил в категориях Ньютоновой механики. Что же касается французских сторонников детерминизма, то у них он приобретает новые признаки, знаменуя третью фазу в разработке детерминизма. 
 Она имела переходный характер, соединяя механодетерминистскую ориентацию с идеей развития, навеянной биологией. Телесная машина становилась (взамен Декартовой – гомогенной) иерархически организованной системой, где в ступенчатом ряду выступают психические свойства возрастающей степени сложности, включая самые высшие. 
 Четвертая фаза механодетерминистской трактовки психики возникла благодаря крупным успехам в области нервно-мышечной физиологии. Здесь в первой половине прошлого века воцарилось "анатомическое начало". Это означало установку на выяснение зависимости жизненных явлений от строения организма, его морфологии. 
 В учениях о рефлексе, об органах чувств и о работе головного мозга сформировался один и тот же стиль объяснения: за исходное принималась анатомическая обособленность органов. 
 Эта форма детерминизма породила главные концепции рассматриваемого периода: о рефлекторной "дуге", о специфической энергии органов чувств и о локализации функций в коре головного мозга. 
 Организм расщеплялся на два уровня: уровень, зависящий от структуры и связи нервов, и уровень бессубстратного сознания. 
 К картине целостного организма естественнонаучную мысль возвратило открытие закона сохранения и превращения энергии, согласно которому в живом теле не происходит ничего, кроме физико-химических изменений, мыслившихся, однако, не в механических, а в энергетических терминах. 
 Каково, однако, место психических процессов в этой биоэнергетике? 
 На этот вопрос последовало два ответа. Поскольку закон сохранения энергии выполняется в органическом мире неукоснительно, сложилась версия, что течение мыслей и других психических процессов подчиняется законам, по которым совершаются физико-химические реакции в нервных клетках. Так появилась пятая фаза детерминизма в трактовке психики – вульгарно-материалистическая. 
 Тем временем не только успехи научного изучения реакций организма, но и потребности практики (педагогической и медицинской) побуждали искать в ситуации, созданной открытием закона сохранения энергии, иную альтернативу. Ее выразила концепция психофизического параллелизма. 
 Слабость механодетерминизма побудила научную мысль обратиться к биологии, где в середине прошлого столетия происходили революционные преобразования. 
 Биологический детерминизм
 Понятие об организме существенно изменилось в середине XIX века под влиянием двух великих учений – Ч.Дарвина и К.Бернара. 
 Жизни присуща целесообразность, неистребимая устремленность отдельных целостных организмов к самосохранению и выживанию, вопреки разрушающим воздействиям среды. Дарвин и Бернар объяснили эту телеологичность (целесообразность) естественными причинами. Первый – отбором и сохранением форм, случайно оказавшихся приспособленными к условиям существования. Второй – особым устройством органических тел, позволяющим заблаговременно включать механизмы, способные удержать основные биологические процессы на стабильном уровне (впоследствии американский физиолог У.Кеннон, соединив бернаровские идеи с дарвиновскими, дал этому явлению специальное имя – гомеостазис). Детерминация будущим, то есть событиями, которые, еще не наступив, определяют происходящее с организмом в данный момент, – такова особенность биологического детерминизма в отличие от механического, не знающего других причин, кроме предшествующих и актуально действующих. При этом, как показал Дарвин, детерминация будущим применительно к поведению индивида обусловлена историей вида. 
 С этим была связана радикальная инновация в понимании детерминизма, который отныне означал не "жесткую" однозначную зависимость следствия от причины, а вероятностную детерминацию. 
 Это открывало простор для широкого применения статистических методов. Их внедрение в психологию изменило ее облик. Здесь великим пионером выступил английский психолог и антрополог Фрэнсис Гальтон. 
 Еще в молодости Гальтон изучил работы одного из создателей современной статистики – бельгийца Адольфа Кетле. В книге "Социальная физика" (1935), произведшей глубокое впечатление на умы современников и вызвавшей острые споры, Кетле, опираясь на теорию вероятностей, показал, что ее формулы позволяют обнаружить подчиненность поведения людей некоторым закономерностям. Анализируя статический материал, он получил постоянные величины, дающие количественную характеристику таких человеческих актов, как вступление в брак, самоубийство и др. Эти акты считались произвольными. Теперь же выяснилась известная регулярность их совершения. Противники концепции свободной воли восприняли "социальную физику" Кетле как свидетельство правоты своих взглядов. Сам Кетле исходил в интерпретации полученных результатов из идеи "среднего человека". Он предполагал существование извечной человеческой природы как своего рода идеала, от которого люди отклоняются соответственно нормальной кривой вероятностей. Именно поэтому средняя величина есть наиболее частая. 
 Если среднее число является постоянным, то за ним должна стоять реальность, сопоставимая с физической, благодаря чему становится возможным предсказывать явления на основе статистических законов. Для познания же этих законов безнадежно изучать каждого индивида в отдельности. Объектом изучения поведения должны быть большие массы людей, а методом – вариационная статистика. Кетле установил, как распределяются различные отклонения от средней величины: чем отклонение больше, тем оно встречается реже, причем этому можно дать точное математическое выражение. 
 В 1869 году вышла книга Гальтона "Наследственный гений". В ней давался статистический анализ биографических фактов и излагался ряд остроумных соображений в пользу приложимости закона Кетле к распределению способностей. Подобно тому, как люди среднего роста составляют самую распространенную группу, а высокие встречаются тем реже, чем больше они отклоняются от нормы, точно так же, полагал Гальтон, люди отклоняются от средней величины и в отношении умственных способностей. Но чем детерминированы эти отклонения? Кетле объяснял их "игрой случая". Гальтон же утверждал, что они строго определяются фактором наследственности. 
 Мы встречаемся здесь с еще одним направлением мысли, возникшим в психологии под влиянием эволюционной теории. Принцип приспособления к среде был одним из аспектов этой теории, но в ней имелся и другой аспект – принцип естественного отбора, в свою очередь предполагающий действие механизма наследственности. Приспособление вида достигается за счет генетических детерминированных вариаций индивидуальных форм, образующих вид. 
 Под влиянием этого общебиологического подхода Гальтон выдвигает положение о том, что индивидуальные различия психологического порядка, подобно различиям телесным, могут быть объяснены только в категориях учения о наследственности. Выдвигалась новая важная проблема – проблема генетических предпосылок развития психических способностей. Наносился еще один удар по концепциям, противопоставлявшим телесные качества человека душевным. 
 Приемы вариационной статистики, разработанные Гальтоном, вооружили психологию важным методическим средством. Среди этих приемов наиболее перспективным оказался метод исчисления коэффициента корреляции между переменными. Этот метод, усовершенствованный английским математиком К.Пирсоном и другими последователями Гальтона, внес в психологическую науку ценные математические методики, в частности – факторный анализ. Это дало мощный импульс детерминистскому объяснению индивидуальных различий между людьми, перспективность которого для будущего психологии, социальной практики преувеличить невозможно. С этим связано также широчайшее распространение метода тестов. Был проложен еще один детерминистский "мост" из биологии в психологию. 
 Крупные сдвиги в строе биологического мышления изменяли трактовку психических функций. Новая "картина организма" требовала изучить эти функции под новым углом зрения. Вопрос о преобразовании психологии в специальную науку, отличную от философии и физиологии, возник, когда физиологами были открыты с опорой на эксперимент и количественные методы закономерные зависимости между психическими феноменами и вызывающими их внешними раздражителями. Здесь зародилось два главных направления: психофизика и психометрия. Оба направления опирались на свидетельства сознания испытуемых. Сознание, каким оно мыслилось со времени Декарта, и стало считаться истинным предметом психологии. Его отношение к организму в условиях, когда он мыслился как физико-химическая машина, которой правит закон сохранения энергии, неотвратимо представлялось по типу параллелизма. Признать сознание способным взаимодействовать с телом значило бы нарушить этот закон природы. 
 С параллелизма и ассоцианизма – этих детищ механодетерминизма – психология и начинала свой путь в качестве суверенной науки. 
 Психический детерминизм
 Отстоять свое собственное место среди других наук психология смогла лишь при условии открытия и изучения причинных связей и форм детерминации явлений, этим наукам неведомым и в их понятиях непостижимым. Поскольку предметом психологии инициаторы ее обособления в самостоятельную, независимую от философии и физиологии (частью которых она прежде считалась) дисциплину признали сознание как совокупность процессов во внутреннем мире субъекта, то на первых порах причинное основание для этих процессов усматривалось в пределах сознания, где они будто бы и начинаются, и кончаются. Поэтому Вундт, провозгласивший психологию самостоятельной наукой, выдвинул формулу о "замкнутом причинном ряде", или, иначе говоря, о том, что одни явления сознания вызываются другими. 
 Между тем этот вариант детерминистской интерпретации явлений (он, напомним, был порожден идеей параллелизма, которая не могла не утвердиться перед лицом успехов естественных наук, где восторжествовал закон сохранения энергии) все явственнее обнаруживал свою несостоятельность в силу несовместимости с успешно развивающейся под звездой нового детерминизма эволюционной биологией. 
 Учение об естественном отборе, как могучей силе, безжалостно истребляющей все, что не способствует выживанию организма, требовало отказаться от трактовки психики как "праздного" (по отношению к биологическим задачам) продукта нервного вещества. 
 На смену вундтовской концепции, названной структурализмом, приходит вскормленный новыми биологическими идеями функционализм. Он сохранил прежнюю версию о сознании, но предпринял попытку придать ему роль деятельного агента в отношениях между интересами организма и возможностью их реализации. 
 Действие, исходящее от субъекта, рассматривалось как инструмент решения проблемы, а не механический ответ на стимул. Но конечной причиной самого телесного действия оставалось все то же, не имеющее оснований ни в чем внешнем, целеустремленное сознание субъекта, на которое возлагалась роль посредника между организмом и средой. 
 Функционализм, подобно структурализму, принимал в качестве предмета исследования данные в самонаблюдении феномены, то есть чрезвычайно поздний продукт исторического развития. 
 Объективная телеология живого, объясненная с позиций детерминизма понятиями об естественном отборе Дарвина и о гомеостазе Бернара, подменялась изначально присущей сознанию субъективной телеологией. Неудовлетворенность функционализмом вела к его распаду. 
 Истинно психические детерминанты подобны тем, с которыми имеют дело другие науки. Они действуют объективно, то есть независимо от сознания, служа уникальными регуляторами взаимоотношений между организмом и средой – природной и социальной. 
 Основные категории психологического познания изменяли спои "параметры" в зависимости от смены форм детерминизма, которые складывались исторически, концентрируя достижения научной мысли. 
 На рубеже XX века было открыто, что реалии, запечатленные в психологических категориях, не только могут быть объяснены действием природных или социальных факторов, но и сами исполнены активного детерминационного влияния на жизнедеятельность организма, а у человека – на его социальные связи. 
 Содержание категорий психологического мышления обрело смысл особых детерминант. Система этих категорий выступила в методологическом плане как форма детерминизма, отличная от всех других его форм. Это был психический детерминизм. С его утверждением никто не мог оспаривать достоинство психологии как самостоятельной науки. 
 Первые крупные успехи на пути перехода от биологического детерминизма к психологическому были сопряжены с разработками категорий образа, действия, мотива. Наиболее типично это запечатлело творчество Гельмгольца, Дарвина и Сеченова. 
 Гельмгольц как физиолог, объясняя ощущения, стоял еще на почве механодетерминизма. Ощущение трактовалось как прямое порождение нервного волокна, которому присуща "специфическая энергия". Однако перейдя от ощущений к сенсорным образам внешних объектов, он внес в понятие о восприятии признаки, соотносившие его с неосознаваемыми действиями организма (глаза), которые строятся по типу логической операции ("бессознательные умозаключения"). Само же ощущение, считал он, соотносится не только с нервным субстратом, но и внешним объектом, находясь с ним в знаковом отношении. (Появилась схема построения образа.) 
 Дарвин, непосредственно занимаясь проблемами психологии, объяснил генезис инстинктивного поведения, а также адаптивную роль внешнего выражения эмоций. Тем самым категория мотива, которая прежде выступала либо в виде желания или хотения субъекта, либо как заложенная в его психическом механизме интуитивная сила, получала естественнонаучное объяснение. 
 Сеченов ввел понятие о сигнальной роли чувствований (образов), регулирующих работу мышц. Будучи наделены чувственными "датчиками", мышцы уж сами несут информацию как об эффекте произведенного действия, так и об его пространственно-временных координатах. Тем самым принцип обратной связи объяснял роль чувственного образа и реального телесного действия в жизненных встречах организма со средой. Таким образом, психический детерминизм утверждался как особый вид саморегуляции поведения организма, а не регуляции его актами или функциями сознания, внешними по отношению к нему и имеющими основания только в самом этом сознании. 
 На обломках функционализма возникают школы, стремившиеся покончить с сознанием как верховным, устремленным к цели агентом. Главные среди них – психоанализ, гештальтизм и бихевиоризм. Все они вышли из функциональной психологии (учителем Фрейда был автор психологии акта Брентано, Вертгеймера – функционалист Кюльпе, Уотсона – функционалист Энджем). 
 Психоанализ поставил сознание в зависимость от трансформаций психической энергии. Гештальтизм заменил понятие о сознании как особом причинном агенте понятием о преобразованиях "феноменального поля". Бихевиоризм вычеркнул понятие о сознании из психологического лексикона. В поисках причинного объяснения психических феноменов эти школы (к ним можно присоединить школу Пиаже, учителем которого был функционалист Клапаред) явно или неявно обращаются либо к физическим представлениям об энергии и поле, либо к биологическому принципу гомеостазиса. 
 В бернаровской концепции принцип гомеостазиса относился только к регуляции процессов во внутренней среде организма. Будучи перенесен на взаимоотношения между организмом и внешней средой, он привел к постулату о том, что смысл этих взаимоотношений определяется задачей достижения равновесия (а не на активное преодоление организмом сопротивления среды и ее преобразование). 
 И в бихевиористских моделях (сравните "закон эффекта" у Торндайка, принцип "редукции потребности" у Халла, "подкрепление" у Скиннера), и во фрейдистских представлениях о стремлении психической энергии к разряду, и в теориях поля, соответственно которым психикой движут неравновесные "системы напряжений", и в учении Пиаже о том, что уравновешивание организма со средой (достигаемое посредством ассимиляции и аккомодации) определяет развитие интеллекта, – во всех этих концепциях запечатлен отразивший влияние физики и биологии психический детерминизм. Но если в естествознании понятия об энергии поля, гомеостазе и др. отображают адекватную им реальность, то в контексте психологических исканий они приобрели характер метафор. Ведь, когда говорилось об энергии мотива, напряжении поля или стремлении системы к равновесию, не предполагалось объяснение психического в категориях физики или физиологии. 
 Психический детерминизм в силу своеобразия факторов, специфичных для человеческого уровня жизнедеятельности, укреплялся включением в структуру категорий (как обобщенных образов психодетерминант) признаков, почерпнутых в сфере социокультурных процессов. Поэтому развитие психического детерминизма шло по пути разработки таких объяснительных схем, которые формировались в своеобразном "диалоге" между "голосами" естественных и социальных наук. 
 Макросоциальный детерминизм
 Наряду с теориями, стержнем которых служило причинное объяснение психики как творения природы, сложилось направление, ориентированное на изучение ее ускоренности в социальной жизни людей. Эти теории исходили из того, что своеобразие жизни радикально изменило общий строй психической организации людей, утвердив над ними власть совершенно особых детерминант, отличных и от физических раздражителей, и от нервных импульсов. В роли детерминант выступили столь же объективные, как эти раздражители, но порождаемые не природой, а самими взаимодействующими между собой людьми, формы их социального бытия, их культуры. 
 Философские идеи о социальной сущности человека, его связях с исторически развивающейся жизнью народа получили в XIX веке конкретно-научное воплощение в различных областях знания. Потребность филологии, этнографии, истории и других общественных дисциплин в том, чтобы определить факторы, от которых зависит формирование продуктов культуры, побудила обратиться к области психического. Это внесло новый момент в исследования психической деятельности и открыло перспективу для соотношения этих исследований с исторически развивающимся миром культуры. Начало этого направления связано с попытками немецких ученых приложить схему И.Ф.Гербарта к умственному развитию не отдельного индивида, а целого народа.134 
 Реальный состав знания свидетельствовал о том, что культура каждого народа своеобразна. Это своеобразие было объяснено первичными психическими связями "духа народа", выражающегося в языке, мифах, обычаях, религии, народной поэзии. Возникает план создания специальной науки, объединяющей историко-филологическое исследование с психическими. Она получила наименование "психология народов". Первоначальный замысел был изложен в редакционной статье первого номера "Журнала сравнительного исследования языка" (1852); а через несколько лет гербартианцы Штейнталь и Лазарус начали издавать специальный журнал "Психология народов и языкознание" (первый том вышел в 1860 году, издание продолжалось до 1890 года). 
 В научный оборот пошли факты, которые не интересовали физиологическую психологию. Однако опора на гербартианскую концепцию "статики и динамики представлений", уходящую корнями в индивидуалистическую трактовку души, не могла объяснить, каким образом факторы культуры формируют психический склад народа. 
 Радикально иную позицию занял русский мыслитель А.А.Потебня. В своей книге "Мысль и язык" он, следуя принципу историзма, анализировал эволюцию умственных структур, которыми оперирует отдельный индивид, впитывающий эти структуры благодаря усвоению языка. Творцом языка является народ как "один мыслитель, один философ", распределяющий по разрядам плоды накопленного в ходе истории общенационального опыта. Мыслящие на этом языке индивиды воспринимают действительность сквозь призму запечатленных в нем внутренних форм. 
 Потебня тем самым стал инициатором построения культурно-исторической психологии, черпающей информацию об интеллектуальном строе личности в объективных данных о прогрессе национального языка как органа, образующего мысль. 
 Вопрос о "духе народа", о национальном своеобразии его психологического склада рассматривался исходя из запечатленных в языке свидетельств исторической работы этого народа. 
 В России интерес к психологии народа был связан с особенностями социоэкономического развития страны, где особую остроту приобрела задача ее освобождения от крепостного рабства. В середине прошлого века широко развернулось изучение "народности русской", по словам Н.И.Надеждина, "до сих пор ни о чем подобном не было и помышления". О своей новаторской программе этнопсихологии Н.И.Надеждин писал: "Под именем "этнографии психической" я заключаю обозрение и исследование всех тех особенностей, коими в народах, более или менее, знаменуются проявления "духовной" стороны природы человеческой; то есть: умственные способности, сила воли и характера, чувство своего человеческого достоинства и происходящее отсюда стремление к беспрерывному самосовершенствованию; одним словом – все, что возвышает "человека" над животностью... Тут, следовательно, найдут себе законное место: народная в собственном смысле "психология", или разбор и оценка удельного достоинства народного ума и народной нравственности, как оно проявляется в составляющих народ личностях... Словом – разумные убеждения и глупые мечты, установившиеся привычки и беглые прихоти, заботы и наслаждения, труд и забавы, дело и безделье, коими человек доказывает, что он живет не только как ему можется, но как сам хочет и как умеет". Нужно, чтобы была описана "жизнь и образованность общения, поколику развита народом из самого себя, религия, как народ ее себе придумал или присвоил".135 
 В Англии философ Г.Спенсер, придерживаясь учения французского социолога О.Конта о том, что общество является коллективным организмом, представил этот организм развивающимся не по законам разума, как полагал О.Конт, а по универсальному закону эволюции. Позитивизм Конта и Спенсера оказал влияние на широко развернувшееся изучение этнопсихологических особенностей так называемых нецивилизованных, или "первобытных", народов. В сочинениях самого Спенсера ("Принципы социологии") содержался подробный обзор религиозных представлений, обрядов, нравов, обычаев, семейных отношений и различных общественных учреждений этих народов. Что касается интерпретации фактов, то эволюционно-биологический подход к культуре оказался бесперспективным в плане как социально-историческом, так и психологическом. 
 Иным путем пошел французский социолог Э.Дюркгейм. В работах "Правила социологического метода" (1894), "Индивидуальные и коллективные представления" (1898) и других Дюркгейм исходил из того, что идеологические ("нравственные") факты – это своего рода "вещи", которые ведут самостоятельную жизнь, независимую от индивидуального ума. Они существуют в общественном сознании в виде "коллективных представлений", принудительно навязываемых индивидуальному уму. 
 Мысли Конта о первичности социальных феноменов, их несводимости к игре представлений внутри сознания отдельного человека развивались у Дюркгейма в программу социологических исследований, свободных от психологизма, заполонившего общественные науки филологию, этнографию, историю культуры. Ценная сторона программы Дюркгейма состояла в очищении от психологизма, в установке на позитивное изучение идеологических явлений и продуктов в различных общественно-исторических условиях. Под влиянием программы Дюркгейма развернулась работа в новом направлении, принесшая важные конкретно-научные плоды. 
 Однако эта программа страдала методологическими изъянами, что, естественно, не могло не сказаться и на частных исследованиях. Дюркгеймовские коллективные представления выступали в виде своего рода самостоятельного бытия, тогда как в действительности любые идеологические продукты тесно связаны с материальной жизнью общества. Что касается трактовки отношений социального факта к психологическому, то и здесь позиция Дюркгейма наряду с сильной стороной (отклонение попыток искать корни общественных явлений в индивидуальном сознании) имела и слабую. Это отметил французский исследователь Г.Тард, писавший, что под предлогом очищения социологии лишают ее всего ее психологического, живого содержания. 
 Дюркгейм, отвечая Тарду, указывал, что он вовсе не возражает против роли психологических механизмов (например, подражания), он считает, что они слишком общи и потому не могут дать ключ к содержательному объяснению коллективных представлений. Тем не менее, противопоставление индивидуальной жизни личности ее социальной детерминации, безусловно, оставалось коренным недостатком дюркгеймовской концепции. 
 Вместе с тем антипсихологизм Дюркгейма имел положительное значение для психологии. Он способствовал внедрению идеи первичности социального по отношению к индивидуальному, притом утверждаемой не умозрительно, а на почве тщательного описания конкретно-исторических явлений. 
 На всем историческом пробеге детерминизм полярен телеологии (целесообразность). Каждый его успех ознаменован ее отступлением. Телеологию живого детерминистски объяснило учение Дарвина. Телеологию психического образа и действия – учение Гельмгольца, а затем Сеченова. Что же касается телеологии сознания, то здесь она прочно удерживалась в силу самоочевидной способности человека поступать сообразно предваряющей его телесные и умственные акты цели. 
 Эта способность была объяснена с позиций детерминизма в философии марксизма. Трудовая деятельность, будучи изначально социальной и орудийной, сформировала особую систему общения реализующих ее индивидов. Притом иную систему, чем заданную биологической адаптацией, сообразно которой сложился прежний психический детерминизм. Труд предполагает внутренний план действий, их проектируемый результат в виде знаемой цели и средств ее достижения. Построенный субъектом, этот план становится причиной объективных событий. Идеальное творит материальное. 
 Задача заключалась в том, чтобы, не принимая сознание с его реальными ипостасями (способностью к целеполаганию, рефлексией, рациональным анализом ситуации, выбором оптимальной реакции на нее, предваряющей телесное действие, и т.п.) за непосредственно данное, которое, все объясняя, само в причинном объяснении не нуждается, вывести эти ипостаси из объективных, внешних по отношению к индивидуальному сознанию детерминант. Иначе говоря, утверждался целевой детерминизм. 
 С переходом от механической к биологической трактовке взаимодействия живых существ с природой на передний план выступило активное начало их поведения. Однако активность свелась к адаптации, к изменению действий организма в целях выживания в наличной среде, но не создания мира культуры. Этот мир социален, ибо возникает в системе общественных отношений, и сущность человека не что иное, как совокупность этих отношений. 
 Трудовое действие и познавательная активность представляют, согласно марксизму, единое целое. Обмен информацией между живыми существами – одно из важнейших проявлений активности их поведения. 
 Лишь анализ труда открывает качественное своеобразие человеческого общения, роль речи как особого орудия, опосредующего создание и использование орудий труда и становление на этой основе принципиально новых психологических структур. 
 В своей исходной форме общение представлено в непосредственном взаимодействии индивидов. В ходе исторического развития оно принимает все более сложные и опосредованные формы. И за пределами прямого контакта с другими индивидами человек действует как существо изначально социальное, то есть с необходимостью вовлеченное в систему общения. 
 Разъясняя характер марксистского понимания взаимоотношений человека и природы, Энгельс указывал: "Как естествознание, так и философия до сих пор совершенно пренебрегали исследованием влияния деятельности человека на его мышление. Они знают, с одной стороны, только природу, а с другой – только мысль. Но существеннейшей и ближайшей основой человеческого мышления является как раз изменение природы человеком, а не одна природа как таковая, и разум человека развивался соответственно тому, как человек научался изменять природу".136 В ходе воздействия человека на вещество природы происходит двойной детерминационный эффект: изменяя природу, человек изменяется сам. Таким образом, перед нами, говоря современным языком, "обратная связь" – результаты действия изменяют состояние производящей его системы. 
 Эффект человеческого труда не ограничивается упражнением органов, более совершенной координацией движений и т.д. Он выражается в таком изменении внешней природы, которое приводит к появлению "предметного бытия промышленности", продуктов человеческой культуры. Создавая их, человек формирует присущие ему психические качества. Порождая творения, приобретающие объективную ценность, он тем самым порождает и самого себя. Это один процесс, а не два. Не "внешнее через внутреннее", а одновременное порождение и "внешнего" (в котором воплощены сущностные силы человека), и "внутреннего" (как сущностных сил, немыслимых без объективации в независимых от индивидуального сознания предметах) таково диалектико-материалистическое понимание детерминации психики. 
 В российской психологии советского периода возникло направление, ключевую категорию которого обозначил термин "деятельность". Пионером ее разработки выступил М.Я.Басов, трактовавший человека как "деятеля в среде" и понимавший под деятельностью "предмет особого значения, такую область, которая имеет задачи, никакой другой областью знания неразрешимые". Он предложил "морфологию" деятельности, выделив компоненты ее структуры и проанализировав характер ее регуляции как зрелого. Эту теоретическую схему он применил к объяснению огромного эмпирического материала, почерпнутого им преимущественно в практике работ по развитию поведения ребенка. 
 М.Я. Басов пригласил в руководимый им научный центр философа С.Л.Рубинштейна, труды которого сыграли решающую роль в том, что в советской психологии утвердился в качестве доминирующего принцип "единства сознания и деятельности". Отталкиваясь от представлений Басова по поводу "морфологии" (строения) деятельности, А.Н.Леонтьев разработал новаторский "деятельностный подход", предложив концепцию предметной деятельности, между внешним и внутренним (представленным в сознании) строением которой утверждаются детерминационные отношения. Тем самым заданные общественным характером труда факторы выступали в роли детерминант психической организации личности и ее развития (как в филогенезе, так и в онтогенезе). В ином ключе марксистское объяснение детерминации психики было воспринято и развито Л.С.Выготским. Макросоциальные факторы выступили у него не в форме трудовой деятельности по освоению объектов природы, а в образе общения, опосредствованного знаками, значениями и другими ценностями культуры. Поскольку общение является изначально межличностным, то, отграничив социальное (в виде понятий о производственных отношениях, классовой борьбе и других постулатов аксиоматики марксизма) от духовно-культурных основ человеческого бытия Выготский в своем конкретно-научном изучение психики сомкнул макросоциальный уровень ее детерминации с микросоциальным (см. ниже). 
 Макросоциальный детерминизм утверждался в острой полемике с концепцией "двух психологий", выдвинутой в конце прошлого века немецким философом В.Дильтеем. 
 Эта концепция сосредоточилась на проблеме зависимости высших проявлений человеческой психики от ценностей духовной культуры. 
 Детерминация ценностями культуры, как сказано, не идентична другим "измерениям" микросоциальной детерминации. Конечно, и культура является общественно-историческим феноменом. Однако ее духовные формы (ценности) направляют ход психической жизни личности по особому типу. Это и дало повод Дильтею противопоставить психологию, следующую принципу каузального (причинного) объяснения, другой психологии, которую он назвал описательной. 
 Описание противопоставлялось объяснению, построению гипотез о механизмах внутренней жизни; расчленение – конструированию схем из ограниченного числа однозначно определяемых элементов. 
 Взамен психических "атомов" новое направление предлагало изучать нераздельные, внутренние связанные структуры, на место механического движения поставить целесообразное развитие. Так Дильтей подчеркивал специфику душевных проявлений. Как целостность, так и целесообразность вовсе не были нововведением, появившимся впервые благодаря описательной психологии. С обоими признаками мы сталкивались неоднократно в различных системах, стремившихся уловить своеобразие психических процессов сравнительно с физическими. Новой в концепции Дильтея явилась попытка вывести эти признаки не из органической, а из исторической жизни, из той чисто человеческой формы жизнедеятельности, которую отличает воплощение переживаний в творениях культуры. 
 В центр человеческой истории ставилось переживание. Оно выступало не в виде элемента сознания в его традиционно-индивидуалистической трактовке (сознание как вместилище непосредственно данных субъекту феноменов), а в виде внутренней связи, неотделимой от ее воплощения в духовном, надындивидуальном продукте. Тем самым индивидуальное сознание соотносилось с миром социально-исторических ценностей. Уникальный характер объекта исследований обусловливает, по Дильтею, уникальность его метода. Им служит не объяснение явлений в принятом натуралистами смысле, а их понимание, постижение. "Природу мы объясняем, душевную жизнь постигаем". Психология поэтому должна стать "понимающей" наукой. 
 Критикуя "объяснительную психологию", Дильтей объявил понятие о причинной связи вообще неприменимым к области психического (и исторического): здесь в принципе невозможно предсказать, что последует за достигнутым состоянием. Путь, на который он встал, неизбежно повел в сторону от магистральной линии психологического прогресса, в тупик феноменологии и иррационализма. Союз психологии с науками о природе разрывался, а ее союз с науками об обществе не мог быть утвержден, поскольку и эти науки нуждались в причинном, а не в телеологическом объяснении явлений. 
 Просчет Дильтея, как свидетельствует исторический опыт, был обусловлен тем, что для него детерминистское объяснение не имело другого смысла, кроме выработанного механикой. 
 Между тем уже успехи биологии, благодаря дарвиновским, бернаровским и гальтоновским идеям и революционным естественнонаучным достижениям, открыли особую форму дерминации, обнажив факторы, придающие нефиктивную целесообразность явлениям жизни, качественно отличным по типу детерминации от причинности в неорганическом мире. Марксистская мысль сделала следующий важный виток. Обратившись к такому могучему фактору взаимодействия человека с миром, каковым является труд, эта мысль обнажила корни целесообразности, изначально присущей существам, которых социальное бытие одарило сознанием. 
 Переход к еще одной форме детерминационной зависимости определило родство человека со сферой культуры. Оно преобразовало индивида в личность. Ее поведение отныне стало не только целесообразным, но и ценностнообразным. В мироздании родился еще один тип детерминации самых высших способов жизнетворчества человека, созданных его культурной родословной. 
 Изучение макросоциальной детерминации человеческой психики закрепилось в категориальном аппарате. Оно радикально преобразовало его прежние блоки и ввело новые. Если на первых порах успехи в развитии принципа психического детерминизма определило изучение укорененности психики в процессах биосферы, то устремленность научной мысли к высшему, человеческому уровню психической жизни вывела на путь познания ее вовлеченности в создание ноосферы. 
 Микросоциальный детерминизм
 К этому межличностному уровню детерминационных отношений обращались многие психологические школы. З.Фрейд искал источник психических травм в общении ребенка с родителями. Лидер последнего варианта бихевиоризма Б.Скиннер объяснял вербальное поведение подкреплением речевых реакций со стороны собеседника. К.Левин ставил "локомоции" отдельного лица в зависимости от "социального поля". 
 Групповое действие и сотрудничество вошли в психологию в качестве новых детерминант. Это привело к новым поворотам в развитии идеологии психического детерминизма. За исходное принимается социальный опыт, общение, объективное взаимодействие индивидов, эффектом которого становится его субъективная проекция. Такой взгляд стал отправным для новой формы психического детерминизма как механизма преобразования социальных отношений и действий во внутрипсихические. 
 Первый проект такого механизма наметил И.М.Сеченов. Главную преграду на пути объяснения психики с позиций детерминизма он усматривал в противопоставлении непроизвольных действий произвольным, за источник которых принимался в качестве первопричины волевой импульс. Сеченов рассчитывал преодолеть эту преграду, используя генетический метод. 
 Силы, движущие ребенком, даны в независимой от его сознания системе отношений. 
 К этим силам относятся "чужие голоса" – управляющие его действиями команды других лиц. Постепенно эквивалентом "приказывающей матери или няньки" становится образ "Я", обладающий собственным голосом. За индивидуальной волей и индивидуальным сознанием скрыта интериоризированная субъектом полифония чужих голосов и команд, то есть система микросоциальных отношений. 
 В сходном плане объясняли генезис сознания и воли Жане, Пиаже, Выготский. В поисках детерминант этих высших психических проявлений они обращались к групповому действию и общению. 
 По аналогии с орудиями труда, направленными на внешние объекты, Выготский вводит понятие о знаках как психологических орудиях. Они опосредуют внимание, память, мышление и другие функции, которые появляются сперва в общении между людьми, а затем становятся внутрипсихическими. С различных сторон в категориальный аппарат психологии внедрялась применительно к детерминистскому объяснению человеческого сознания категория отношений, как бы подтверждая положение Маркса о том, что "мое сознание есть мое отношение к среде", прежде всего к социальной. Наметившийся у Выготского постулат о том, что это отношение опосредовано знаками, придало разработке психического детерминизма новое измерение. Если до него в объяснительных схемах доминировало диадическое отношение: социальное – индивидуально, то при обращении к знаковым системам, в которых воплощены системы смыслов и значений, оперирование ими (сперва во внешнем, затем во внутреннем диалоге) включало сознание в еще один (вслед за общением) объективный, независимый от сознания круг явлений, а именно в мир культуры. 
 Существуя на собственных основаниях и исторически изменяясь по собственным законам, он с колыбели определяет психический строй человеческой жизни. Специфика ориентации на культурные ценности, перед которой были бессильны прежние формы психического детерминизма, дала основание утверждать, будто эти ориентации в принципе не подвластны причинному объяснению и адекватно постижимы лишь телеологической мыслью с ее метолами интуитивного прозрения. 
 Такова была точка зрения В.Дильтея и его последователей. В полемике с ними Выготский обратился к центральному понятию этого направления – понятию о переживании с тем, чтобы придать ему признаки, открывающие перспективу его анализа с позиций детерминизма. Концепция переживания приобрела у Выготского "гибридный" характер. Подобно тому, как в значении слова нераздельны мышление (оно представляет психический мир) и речь (социальный, реализуемый в знаковых системах процесс), в переживании нераздельны особенности личности и социальная среда, преломленная сквозь эти особенности. При этом сама среда мыслилась как остросюжетная драма, означающая столкновение, противодействие, конфликт характеров. 
 Не безличностные внешние обстоятельства, а имеющая свой "сценарий" динамическая система взаимоориентаций и поступков действующих лиц – такова социальная "среда", в которой формируется личность как один из героев этой драмы. Здесь в драматизме общения прорисовывается иной уровень психического детерминизма, чем при "обмене" знаками, передаче информации и т.п. 
 Итак, психический детерминизм представлен в нескольких формах. Образ, действие и мотив служат детерминантами поведения всех живых существ, радикально меняя свой строй с переходом к человеку. Его социальное бытие порождает новый тип организации психической жизни, у которой появляется внутренний план, обозначаемый термином "сознание". 
 Зарождение и развитие сознания изменило общий характер детерминации жизнедеятельности человека в отличие от других живых существ. Это сопрягалось со способностью к рефлексии, к самоотчету субъекта о непосредственно испытываемых им психических состояниях. При выделении психологии в самостоятельную науку за исходный пункт была принята именно эта способность, придававшая первым пробам построения новой дисциплины уверенность в том, что от всех остальных наук ее отличает интроспекция. С прогрессом познания были открыты новые способы детерминистского объяснения психики. Наряду с ее репрезентацией в индивидуальном сознании обнаружились движущие им могучие несознаваемые силы. 
 Можно отметить два направления действия этих сил. Соответственно, следует отграничить: бессознательный вектор психической активности, тяготеющий к биосферным факторам (и своеобразно преломляющийся в когнитивно-мотивационных "полях" индивидуального сознания), и ее надсознательный уровень, когда индивидуальное сознание движимо и преобразуемо устремленностью к еще не укоренившимся в его ткани (и потому "непрозрачным" для рефлексии субъекта) ноосферным ценностям и смыслам. 
 Выделяя принцип детерминизма в качестве осевого для категориального аппарата, следует иметь в виду, что его обособление от других осей предпринято в аналитических целях. В реальной работе научной мысли детерминизм неотделим от принципов системности и развития. 
 
Принцип системности. Определение и характеристика системы.
 Системность – объяснительный принцип научного познания, требующий исследовать явления в их зависимости от внутренне связанного целого, которое они образуют, приобретая благодаря этому присущие целому новые свойства. 
 За видимой простотой афоризма, гласящего, что "целое больше своих частей", скрыт широкий спектр вопросов, как философских, так и конкретно-научных. Ответы на них побуждают выяснить, по каким критериям и на каких началах из великого множества явлений обособляется особая категория объектов, приобретающих значение и характер системных. 
 Внутреннее строение этих объектов описывается в таких понятиях, как элемент, связь, структура, функция, организация, управление, саморегуляция, стабильность, развитие, открытость, активность, среда и др. 
 Идея системности имеет многовековую историю познания. Словосочетания "Солнечная система" или "нервная система" давно вошли в повседневный язык. От древних представлений о космосе как упорядоченном и гармоничном целом (в отличие от хаоса) до современного триумфа систем типа человек-компьютер и трагедий, порождаемых деградацией экосистем, человеческая мысль следует принципу системности. 
 Системный подход как методологический регулятив не был "изобретен" философами. Он направлял исследовательскую практику (включая лабораторную, экспериментальную работу) реально, прежде чем был теоретически осмыслен. Сами естествоиспытатели выделяли его в качестве одного из тех рабочих принципов науки, оперируя которыми можно обнаружить новые феномены, прийти к важным открытиям. Так, например, американский физиолог Уолтер Кеннон считал синонимом системности принцип гомеостаза как динамического постоянства состава и свойств системы, ее стремление к сохранению стабильного состояния вопреки действию факторов, которые его нарушают. Рабочий смысл этого принципа в том, что, руководствуясь им, исследователь в любом компоненте и отправлении системы усматривает одно из приспособлений, решающее главную задачу – удержать ее в равновесии. 
 Такой общий взгляд позволяет делать подлинные открытия. Под открытием при этом следует иметь в виду не только частный феномен (например, открытие адреналина как секрета надпочечников или торможения мышечной активности при раздражении определенных нервов или нервных центров). Это скорее предоткрытия, поскольку не выявлена роль установленных фактов в "телесной экономии". Только ответив на вопрос, в чем смысл выброса адреналина или торможения деятельности мышцы, можно говорить о подлинном открытии. Ответ же способен дать общий системный подход. Он, позволяя объяснить факты, обнаруживаемые на чисто эмпирическом уровне, имеет и прогностическую ценность, направляя на поиск еще неизвестных регуляторов, незримо действующих в системе для обеспечения устойчивости. 
 Из исследований биологического гомеостаза Кеннон вывел "общие принципы организаций", действительные для любых "сложных объединений" (систем в отличие от "не-систем"): дифференциация и интеграция функций "сотрудничающих частей" с целью решения общей для всей системы задачи; согласование внешних и внутренних отношений; саморегуляция, обеспечиваемая своевременным поступлением сигналов об отклонения от "средней позиции" и принятого курса с последующим включением механизмов, которые восстанавливают стабильность, и др. 
 Принцип системности в образе гомеостаза оказался весьма продуктивным не только в физиологии, но и в других науках: в учении о биоценозах (совокупности живых организмов, населяющих данный участок суши или водоема), генетике, кибернетике, социологии и психологии. Принцип системности не исчерпывается гомеостазом, хотя и служит одним из его важных, эвристически сильных воплощений. Психическая организация – это системный объект, живущий сам по себе, независимо от его познанности. В многовековой эволюции научной мысли возникали различные теоретические конструкты, объясняющие, как эта организация устроена, из каких частей состоит, как они между собой связаны, как сопряжение работают и т.д. 
 От научной мысли требуется, чтобы это знание было выстроено по определенной логике и его различные фрагменты складывались в целостную картину, удовлетворяющую принципу системности. Не все концепции выдерживают испытание этим критерием, поэтому для выяснения специфики знаний, адекватных принципу системности, следует сопоставить их с несколькими типами "несистемных" теорий. 
 Таких типов пять: холизм, элементаризм, эклектизм, редукционизм, внешний методологизм. 
Несистемные типы теорий.
 Холизм
 Холизм (от греч. holos – целый, весь) абсолютизирует фактор целостности, принимая ее как первичное, ни из чего не выводимое начало. В психологии подобное начало выступало в представлениях о душе, сознании, личности. 
 Сознание или личность действительно являются целостностями, но системными, поэтому их изучение предполагает специальный анализ обозначаемой этими терминами области явлений, ее многомерного строения, уровней ее организации, отношений с природной и социальной средой, механизмов сохранения целостности и т.д. Только тогда открывается перспектива построения теории, воспроизводящей свойства и функции сознания и личности как системных объектов. 
 Таким путем и развивалось научное знание, разрушая версии о глобальных психических первоначалах (душа, "Я" и др.), которые, все объясняя, утверждались в ранге сущностей, в объяснении не нуждавшихся. 
 Элементаризм
 Система строится из элементов, которые, взаимодействуя между собой, приобретают новое качество как части целого и утрачивают его, выпадая из этого целого. Подобно тому, как холизм абсолютизирует целостность, усматривая ее основания и действующие причины в ней самой, элементаризм оставляет без внимания интегральность системы, полагая каждый из ее компонентов самодостаточной величиной. Ее связи с другими такими же величинами мыслятся по типу соединения, входя в которое, они существенных преобразований не испытывают. В психологии подобный стиль мышления, ориентированный на физический, точнее, механический способ объяснения природы, согласно которому она сводится к взаимодействию неделимых частиц, привел к попыткам найти неделимые элементы в запутанной "материи" сознания. 
 В концепциях, ориентированных на сенсуализм (от лат. sensus чувство, ощущение), за первоэлементы психической жизни, из которых складывается все ее многообразие, принимались ощущения и простейшие чувствования. 
 В период становления психологии как отдельной научной дисциплины ее строители предложили программу выявления с помощью эксперимента сенсорных "атомов", из которых выстраивается структура сознания. Это направление (представленное в работах Вундта, Титченера, Маха и др.) известно под именем структурализма. 
 В различных ответвлениях элементаризма вычленялись другие психические "атомы" – акты, функции, реакции. Неудовлетворенность этими вариантами породила дискуссии, стимулировавшие разработку концепций, либо вообще отвергавших структурную организацию душевной жизни (образ "потока сознания" у Джемса), либо предлагавших начинать ее изучение с первичных целостностей (например, гештальтов в гештальтпсихологии). 
 Эклектизм
 Другим антиподом системности является эклектизм (от греч. eklektikos – выбирающий) как соединение разнородных, лишенных внутренней связи, порой несовместимых друг с другом идей и положений, подмена одних логических оснований другими. Так, приступив к разработке своей теории физиологической психологии, Вундт исходил из того, что первичным материалом сознания служат сенсорные образы, соединяемые посредством ассоциаций. Но затем, видя ограниченность этой схемы, он ввел в качестве "верховного" организатора процессов сознания особую волевую силу – апперцепцию. Несовместимость этих двух способов объяснения очевидна. Джемс жаловался, что создание Вундта напоминает ему червяка, которого можно разрезать на части и каждая из них будет ползать сама по себе. 
 Знания об организме, индивиде, личности, обществе собираются на различных участках неравномерно движущегося фронта научных исследований. На каждом участке – свои результаты прорывов в непознанное, свой язык. Вместе с тем возникает реальная потребность в том, чтобы собрать воедино известное о различных параметрах объектов, являющихся целостностями. Очевидно, что такой, например, объект, как человек, является целостностью. 
 Потребность объяснить эту целостность, при скудости методологических средств, порождает эклектические комбинации. Такова, например, рефлексология В.М.Бехтерева. Ее традиции определили когнитивный стиль его учеников и учеников этих учеников в психологии. Их эклектизм прикрывал проспект комплексного изучения человека как многофакторной и развивающейся системы. 
 Редукционизм
 Еще одной установкой, противостоящей принципу системности в психологии, является редукционизм (от лат. reductio – отодвигание назад), который сводил либо целое к частям, либо сложные явления к простым. Сведение, например, сложной организованной деятельности к более простому отношению "стимул – реакция" или к условному рефлексу препятствует системному объяснению этой целостности. Опасность несовместимой с принципом системности редукционистской установки особенно велика в психологии в силу своеобразия ее явлений, "пограничных" по отношению к биологическим и социальным. 
 Предпринимались попытки свести, например, такую умственную операцию, как обобщение, к генерализации нервного процесса в коре больших полушарий (физиологический редукционизм) или свести личность к совокупности общественных отношений (социологический редукционизм), а познавательную активность описать как прием и переработку информации (кибернетический редукционизм). 
 Обращение к физиологии, социологии, кибернетике обогатило аппарат собственных психологических понятий благодаря преимуществам междисциплинарных контактов, которые, однако, эффективны лишь тогда, когда они не ведут к "истреблению" этих понятий. 
 Организм – это биологическая система, общество – социальная. С ними взаимосвязана психологическая система, имеющая свой строй и закономерности преобразования. С целью отграничить ее от других систем Н.Н.Ланге в свое время предложил назвать эту систему психосферой. "Общение" систем продуктивно только в "диалоге", где каждая говорит собственным, а не чужим голосом. 
 Внешний методологизм
 Л.С.Выготский писал, что "есть два типа научных систем по отношению к методологическому хребту, поддерживающему их. Методология всегда подобна костяку, скелету в организме животного. Простейшие животные, как улитка и черепаха, носят свой скелет снаружи и их, как устриц, можно отделить от костяка, они остаются малодифференцированной мякотью; высшие животные носят скелет внутри и делают его внутренней опорой, костью каждого своего движения".137 Высшая методология управляет работой каждого элемента "организма" науки, каждым движением мысли по добыванию и объяснению фактов. Вместе с тем имеются методологии, выполняющие не рабочую, а защитную функцию (подобную той, которую в приведенной метафоре играет панцирь черепахи). 
 7.  История системного принципа в психологии.
 8.  Биологическая, социальная и психологическая системы. Система качества.
 Первым в истории научной мысли, в том числе психологической, принцип системности утвердил Аристотель. Как уже отмечалось, он прошел школу Платона, где душа представлялась внешней по отношению к телу сущностью, распадающейся на части, каждая из которых находится в одном из органов тела (разум – в голове, мужество – в груди, вожделение – в печени). В то же время Платон отстаивал положение о том, что в мире царит целесообразность. Вещи природы стремятся подражать нетленным идеям. К этим идеям в тоске тянутся несовершенные человеческие представления. 
 В учении Платона роль цели была мифологизирована. Но эта роль не является фиктивной. Сознание человека изначально ориентировано на цели. Это свойство Платон придал всей действительности, где, по его убеждению, властвуют не причины, как прежде полагали философы, а цели. Обращение к категории цели подготовило разработку Аристотелем принципа системности. 
 Вместе с тем Аристотель учился не только по "устным текстам" Платона, но и по книгам ненавистного Платону Демокрита, считавшего, что главное в познании – это поиск причинных объяснений. Но ни телеология Платона, ни причинность Демокрита не позволяли трактовать организм как систему. Оба философа представляли душу внешней по отношению к организму сущностью. 
 Для Демокрита душа – это легкие и шарообразные атомы огня, одна из разновидностей вещества среди других. Физический закон рассеяния применим и к телу, и к душе, которая ведь также является телесной. Поэтому Демокрит отверг бессмертие души. В мировоззренческом плане эта идея подрывала религиозно-мифологические представления. Но в плане естественнонаучном она служила барьером к объяснению реальных системных особенностей живого организма. Этот барьер перешагнул Аристотель. Он не смог бы выстроить свою теорию, не будь предшествующей "дуэли" между Платоном и Демокритом. Она сделала очевидным, что нельзя объяснить организм как систему, исходя из прежних воззрений на душу и тело, на причину и цель. Учтя опыт этой "дуэли" и обобщив достижения античной науки, Аристотель разработал системную концепцию. 
 Она предполагала, что живое тело имеет физический состав (содержит те же элементы, из которых состоит неорганическая природа), но в ней действие этих элементов совершается в определенных границах и по особым внутренним принципам, установленным его организацией как целым, от которого зависит взаимодействие частей. Тело прекращает свое существование не из-за исчезновения одного из элементов (атомов огня, как учил Демокрит), но по причине распада его системной организации. Это организованное целое и есть, согласно Аристотелю, душа как "форма естественного тела, потенциально одаренного жизнью". 
 Следует подчеркнуть, что основанием утвержденного Аристотелем принципа системности применительно к психике служило переосмысление широкой "сетки" всеобщих категорий познания (часть целое, средство – цель, возможность – действительность, структура – функция, содержание – форма, внутреннее – внешнее). Они являются философскими, методологическими, но от них зависит реализация принципа системности в конкретных науках, в том числе в психологии. 
 Формула Аристотеля, согласно которой душа – это операция, деятельность, функция тела, но не самостоятельное тело среди других, была в последующие века истолкована его интерпретаторами с акцентом на аристотелевском выводе о том, что "душа не является телом". Между тем единственный смысл этого тезиса заключается в том, что душа, хотя и не может существовать без тела, но не идентична ни отдельным образующим тело вещественным элементам, ни их смешению. 
 Категория организма складывалась в аристотелевском мышлении под воздействием потребности охватить в целостной схеме как предчеловеческие, так и человеческие формы. Но именно последние представляли собой камень преткновения: поведение человека регулируется качественно иным образом, чем поведение животного. Это побудило Аристотеля ввести такую детерминанту, как "продукты" сверхиндивидуального разума (нуса), исходящие из нематериальной сферы, но оказывающие воздействие на ход телесных процессов. 
 Эти "продукты" суть нечто "внешнее" по отношению к органическому телу, которому, по Аристотелю, присущ и свой внутренний двигатель. Когда из желудя вырастает дуб, из одной зародышевой клетки – человек, из другой – слон, то объяснить различие в этих процессах развития только усвоением внешнего питательного материала невозможно. 
 До понятия о генетической программе оставалось два с лишним тысячелетия, но принцип направленной реализации (энергейя) присущего организму потенциала (динамис) четко сформулирован и выражен в понятии об энтелехии как цели, которая "движет изнутри". Именно этот термин стал трактоваться как главный показатель виталистического стиля биологии Аристотеля. 
 Следует, однако, различать две ипостаси (энтелехии), отражающие общий подход Аристотеля к организму. Уже отмечалось его стремление постичь организм как целое, включающее все живое – растительное, животное, человеческое. Отсюда возникла и опасность редукции "сверху вниз" – распространения на элементарное тех способов поведения, которые присущи высшему и сложному. Так произошло и с энтелехией. В этом термине соединились два значения: "программно-генетическое", указывающее на направленность биологического развития, и "мотивационно-целеобразовательное", характерное только для человека. Примером второго (пример Аристотеля) служит творчество скульптора, преобразующего кусок мрамора соответственно замыслу, который движет телесными действиями этого скульптора. Различий между реализацией генетической программы и программы социальной Аристотель не проводил. Обе объединялись термином "энтелехия". И поскольку целенаправленность человеческого поведения известна каждому из его сознательного опыта, а о генетической "развертке" организма никакого позитивного знания не было, телеология живого представлялась по образу и подобию разумного целеполагания. Это и стало опорой последующего витализма. 
 Воспроизводя своеобразие биологических объектов, Аристотель трактует организм как систему. Она целостна, устойчива, активна, целеустремленна. В отличие от постоянно подверженных "энтропии" (сравните Демокритово "рассеяние" атомов) физических объектов система организма стремится сохранить свою организацию. Будучи неотделима от внешнего, она активно противостоит ему и "поглощает" его порциями в соответствии с присущим ей устройством. В этом мы видим зачатки концепции гомеостаза, согласно которой организм удерживает свои процессы на стабильном уровне вопреки возмущающим внешним воздействиям. 
 Вместе с тем устойчивость живого сопряжена с его изменением, развитием, движущую силу которого Аристотель усматривал в самом телесном субстрате, в стремлении организма к "потребному будущему", к переформированной цели, заранее определяющей ход текущих событий. Учение Аристотеля запечатлело первую фазу научного понимания системности, гомеостаза и активности организма, ставшую исходной для последующих исканий и решений. 
 После Аристотеля достигнутый им синтез был утрачен. Его место на столетия заняли два подхода: либо дуалистический (сопряженный с религиозным мировоззрением), разъявший душу и тело, либо редукционистский, который, возвращая к доаристотелевским взглядам, рассматривал душу (психику) как разновидность материи, вещества. 
 Машина как образ системности
 В XVII веке с появлением новой картины мира, покончившей с прежними аристотелевскими "формами" и "сущностями", представившей все зримое мироздание движущимся по законам механики, зарождается новый тип системного объяснения организма и его психических проявлений – восприятия, памяти, аффекта, движения. Образцом такого объяснения стала модель Декарта, в которой организм был представлен как машинообразно работающее устройство. 
 Подобно тому как Аристотель развивал системные идеи в противовес "несистемным" атомистическим воззрениям Демокрита, Декарт, разрабатывая свою системную модель, отграничил объяснение ее действий от "несистемного", хотя и строго причинного объяснения хода вещей в неорганическом мире. В отличие от христианского мировоззрения создавалась новая картина природы, любой объект которой, включая человеческое тело, рисовался движущимся по непреложным законам механики. 
 Если для Аристотеля примером целесообразного действия служила работа скульптора, воплощающего свой замысел в куске мрамора, то для Декарта – работа техника, создающего машину, способную затем действовать независимо от этого техника в автоматическом режиме, соответственно присущей ей "диспозиции органов". 
 Разные социально-исторические эпохи сформировали различные основания для системного стиля мышления. Этот стиль и определил характер объяснения психических форм жизни. В творчестве Декарта он привел к открытию рефлекторной природы поведения, что стало эпохальным событием как для физиологии, так и для психологии. 
 Конкретные представления Декарта о механизме рефлекса являлись фантастическими. Но принципиальная схема этого механизма стала на два века основополагающей для нескольких поколений исследователей головного мозга и его функций, в том числе психических. 
 Согласно Декарту, природа и сознание – это два предельных основания бытия, две субстанции, которые "пересекаются" в человеческом организме в "шишковидной железе" (имелся в виду эпифиз). Если ограничиться этой версией Декарта (породившей концепцию так называемого психофизического взаимодействия), останутся не выявленными два его важнейших нововведения. Они содержались в теории организма, отделявшей от субстанции материи особый круг явлений, механика которых в виде "трубок и причин" качественно отличалась от механического движения любых других природных объектов. От мыслящей же субстанции эта теория отделяла другой круг явлений, качественно отличных от "чистых" мыслей, поскольку эти явления (Декарт обозначил их словом "страсти", то есть страдательные состояния души) порождаются "машиной тела". 
 Один круг накладывается на другой. Тем самым системная трактовка организма позволяла системно представить также и элементарные психические функции без обращения к душе как их организатору и регулятору. 
 Эти глубинные радикальные сдвиги в самом способе изображения отношений между телесным и психическим, реализующие принцип системности, оставались в тени, поскольку в философском манифесте Декарта декларировалась изначальная гетерогенность протяженной материи и непротяженного сознания. На этом манифесте и сосредоточились оценки его антиаристотелевского поворота, приведшего к идее о психофизическом взаимодействии (тогда как согласно Аристотелю между душой и телом не может быть взаимодействия, ибо душа не отдельная сущность, а форма тела, способ его организации). 
 В противовес традиционной оценке Декарта как родоначальника бескомпромиссно дуалистического направления мысли в психологии нового времени следует подчеркнуть, что именно Декартом в эту эпоху была предпринята попытка сомкнуть психическое и физическое, исходя из принципа системности. Этим не отрицается дуализм Декартовой философии. Но он выступал на другом уровне, а именно когда речь шла о сознании как непосредственном знании субъекта о своих личных мыслях и желаниях. 
 Душа – согласно Декарту – имеет двойную детерминацию: наряду с активными, деятельными состояниями у нее имеются "страдательные" (страсти или аффекты), которые порождаются воздействием внешних физических причин на телесную (физическую) организацию. "Страстями можно вообще назвать все виды восприятий или знаний, встречающихся у нас, потому что часто не сама душа наша делает их такими, какими они являются, а получает их всегда от вещей, представляемых ими". 
 Мысля природу как протяженную, бесконечную делимую материю, вихреобразно движущуюся вокруг Солнца по физико-математическим законам, Декарт ориентировался на другой объяснительный принцип, когда речь шла о "живой машине". 
 В определенном смысле Декарт столкнулся с той же трудностью, что и Аристотель, знакомый с причинным объяснением взаимодействия элементов природы, предложенным Демокритом. Для изучения живых систем с присущими им целостностью, упорядоченностью, организацией, целесообразностью и др. атомистическая гипотеза была непригодна. Столь же непригодной в этом плане являлась и картезианская концепция о вихреобразном движении материальных частиц. 
 С ее помощью анатомо-физиологическое знание не могло быть продвинуто ни на йоту. Вместе с тем отказаться от указанной концепции значило бы разъять природу на лишенные внутренней связи сферы. Выход, найденный Декартом, состоял в том, чтобы "загнать" движущиеся по собственным законам физические "вихри" (в виде огнеподобных частиц, названных "животными духами") в телесную конструкцию, которая, в свою очередь, работает на собственных, иных, чем в "чистой" физике, началах. 
 Тем самым разграничились две категории материальных тел и намечалась перспектива объяснения процессов в организме (в том числе и психических), исходя из постулата об их подчиненности объективным (стало быть, независимым от сознания) принципам системной организации. 
 Указанное разграничение двух категорий тел позволяло объяснять жизненные явления материальными причинами, не впадая в "грех" редукционизма (сводящего эти явления к физико-химическим). Как заметил М.Полани, "это может показаться невероятным, но это факт, что в течение трехсот лет писатели, которые оспаривали возможность объяснить жизнь, исходя из физики и химии, оперировали в качестве аргумента тем, что живые тела не ведут себя машинообразно, вместо того, чтобы указать, что само по себе наличие у живых существ машинообразных функций доказывает, что жизнь не может быть объяснена в терминах физики и химии". Машинообразность в данном контексте – синоним системности. Модель "организма-машины" с новых позиций объясняла ряд свойств живого тела: системность (машина – это устройство, имеющее структуру, которая предполагает согласованное взаимодействие образующих ее компонентов, необходимых и достаточных для успешного функционирования), целостность (ответная реакция на раздражитель производится всей "машиной тела"), целесообразность (в машине она предусмотрена конструктором, в "живой машине" выражена в полезной службе на благо целого). Однако такие решающие признаки поведения организма, как его активность, изменчивость с целью адаптации к новым обстоятельствам, его развитие, чужды миру механических систем (автоматов). 
 Научная мысль стала изучать эти признаки с разработкой новых воззрений на системность в XIX веке. Первая половина этого века ознаменовалась крупными успехами в изучении строения и функций нервной системы. Важнейшим открытием явилось установление различий между сенсорными (чувствительными) и моторными (двигательными) нервами, переход возбуждения первых (посредством центров спинного мозга) в ответную реакцию вторых. Переход был истолкован как отражение, и потому, соответственно латинскому обозначению этого феномена, назван рефлексом (от лат. reflexus – отражение). Он был наглядно представлен в образе рефлекторной дуги, имеющей "два плеча". Казалось, умозрительные прозрения Декарта, касающиеся механизма мышечных действий, вызванных отражением мозгом внешних толчков, воспринимаемых органами чувств, получили надежное подтверждение в опытах физиологов и врачей, 
 Между тем их скальпелем, рассекающим различные части нервной системы, руководило такое воззрение на изучаемый объект, которое ориентировалось на "анатомическое начало". Оно предполагало, что каждая функция организма имеет отличный от других анатомический субстрат. Определенный круг реакций объяснялся тем, что внешний импульс запускает в ход нервный механизм, приводящий в движение мышцу. 
 Эта теория рефлекса была с энтузиазмом встречена в медицинских кругах. Она открывала новые перспективы в диагностике нервных болезней. 
 Вскоре обнаружилась ее уязвимость в нескольких отношениях. Рефлекс считался автоматической реакцией, осуществляемой спинным мозгом, тогда как головной мозг наделялся спонтанно действующей "поту сторону" рефлекторного механизма психикой (сознанием и волей). 
 Дуалистическая картина нервной деятельности получала в этой анатомической схеме предельно четкое выражение. Сама деятельность мыслилась как "пучок" независимых друг от друга рефлекторных дуг, то есть лишалась системного объяснения. Слабость концепции рефлекторной дуги обнажала также ее неспособность объяснить адаптивный характер поведения даже на уровне обезглавленной амфибии с сохраненным спинным мозгом. Так, обезглавленная лягушка изменяла свое поведение в зависимости от внешних условий, в которые ее помещал экспериментатор (ползала, плавала и т.п.), то есть не являлась рефлекторным автоматом. Эта способность организма различать условия и регулировать соответственно им свои ответные действия требовала пересмотреть прежнюю "несистемную" схему рефлекторной дуги. В физиологии намечаются новые подходы к соотношению спинного и головного мозга, рефлекса и психики. В середине прошлого века в биологических науках назревал крутой поворот. 
 Система "организм – среда"
 Коренным образом меняется весь строй представлений об организме, его эволюции, саморегуляции и взаимоотношениях с внешней средой. Складывается новый системный стиль мышления, в утверждении которого выдающуюся роль сыграли четыре естествоиспытателя Ч.Дарвин, К.Бернар, Г.Гельмгольц и И.М.Сеченов. 
 В физиологии новые учения сложились в противовес двум направлениям: ориентации на "анатомическое начало" и физико-химической школе. Оба направления внесли важный вклад в становление научных знаний об организме. Опора на анатомию позволила выяснить зависимость функций от субстрата. Что касается физико-химической школы, то она возникла в атмосфере энтузиазма, вызванного открытием закона сохранения и превращения энергии. В силу этого закона организм включался в общий круговорот физико-химических веществ и процессов в природе. 
 Это нанесло сокрушительный удар по витализму, считавшему живое тело управляемым сверхприродными агентами. Но трактовка организма как энергетической машины столь же мало была способна объяснить системную сущность жизни, как и опора на его анатомическое устройство. 
 Ни одно, ни другое направление на могли объяснить специфики биологического типа поведения организма. Одно из них (ориентированное на "анатомическое начало") отделяло организм от среды, считая, что все условия для жизнедеятельности скрыты в нем самом. Другое – отождествляло организм со средой, доказывая, что их объединяет подчиненность одним и тем же физико-химическим законам. 
 Новую эпоху в биологии и психологии открыл переход к особой системе, интегрирующей организм и среду, трактующей их взаимоотношение как целостность, но отличную от физико-химической, энергетической и молекулярной целостности. 
 У Дарвина принцип определяющей роли среды сочетался с идеей борьбы живых существ за выживание в этой среде. Пафос физико-химического направления состоял в том, чтобы отождествить процессы в неорганической и органической природе, подвести их под один закон и сделать организм объектом точного знания. По-новому интерпретируя отношение "организм – среда", дарвиновская концепция акцентировала активность организма, побуждая снять знак равенства между двумя членами отношения. 
 Обычно главное достижение Дарвина усматривается в том, что он объяснил реальную целесообразность живого, дававшую повод наделять организм изначально заложенной в нем целью, слепым механизмом естественного отбора. Но этим, как и внедрением принципа развития, объяснительный потенциал дарвиновского учения не ограничивался. Идея борьбы организма за выживание в среде стимулировала рождение и развитие концепции о двух средах: внешней, к которой приспосабливается организм, и внутренней, присущей ему самому, отстаиваемой им в борьбе за существование. Сам Дарвин этой концепции не выдвигал, однако подготавливал ее своим учением. 
 У истоков новой модели организма стоял Бернар, согласно которому организм имеет две среды: внешнюю, физическую среду, и внутреннюю, в которой существуют все живые элементы органического тела. 
 Внутренняя среда состоит из плазмы и лимфы (в дальнейшем к этому была присоединена тканевая жидкость). Бернар впервые поставил вопрос о постоянстве внутренней среды и механизмах, его удерживающих. 
 Генеральная идея состояла в том, что именно благодаря постоянству внутренней среды организм приобретает независимость от внешних превратностей. На сохранение констант этой среды (кислород, сахар, соли и т.д.) работает множество читальных механизмов. 
 О том, каковы эти механизмы, Бернар еще ничего сказать не мог, но общая идея являлась чрезвычайно перспективной, приведя к учению о гомеостазе (равновесном состоянии, обеспечиваемом посредством саморегуляции), ставшим, как было уже сказано, синонимом системности. 
 И вновь, как и в прежние эпохи (во времена Аристотеля и Декарта), идея системности утверждалась в противовес несистемным представлениям о природе как великом круговороте бесчисленного множества физических частиц. Изъять живое тело из этого круговорота значило бы вырвать его из единой цепи бытия. 
 Такая версия устраивала витализм, концепция которого об особой "жизненной силе" являлась столь же несовместимой с принципом системности, как и концепция, которая, сводя мироздание к превращениям энергии, оставалась безразличной к организации живых систем. 
 Бернар считал эти системы построенными из общих для всей природы физико-химических элементов, но образующих в отличие от их взаимодействия вне организма особую внутреннюю среду, удерживаемую в своем постоянстве благодаря факторам, неизвестным неорганической природе. 
 Зарождение принципа системности в психологии
 Утвердив системное отношение "организм – среда", Дарвин и Бернар создали новую проблемную ситуацию в психофизиологии органов чувств. Ведь именно посредством этих органов реализуется указанное отношение на уровне поведения организма. При первых попытках их экспериментального изучения физиологи, как и при анализе рефлексов, следовали "анатомическому началу" с присущим ему элементаризмом. 
 Шли поиски прямой зависимости ощущений от нервных волокон. На этом пути были достигнуты некоторые успехи. Появилась, в частности, теория цветного зрения Гельмгольца. Однако тот же Гельмгольц, перейдя в своей "Физиологической оптике" от отдельных ощущений к объяснению того, как возникают целостные образы внешних объектов, решительно изменил свой подход к этим психическим феноменам. Он выдвинул получившую экспериментальное подтверждение гипотезу о том, что целостный психический образ строится целостным сенсомоторным механизмом, благодаря операциям, сходным, как уже отмечалось, с логическими ("бессознательным умозаключениям"). 
 Это был выдающийся шаг на пути утверждения принципа системности в психологии. 
 Следующий шаг принадлежал Сеченову. Он перевел понятие о бессознательных умозаключениях на язык рефлекторной теории. За этим стояло радикальное преобразование понятия о рефлексе. Взамен отдельных рефлекторных дуг вводилась теория нейрорегуляции поведения целостного организма. Эта теория содержала ряд принципиально новых факторов. Мышечное действие, в котором было принято видеть вызванный внешним импульсом завершающий фрагмент отдельной рефлекторной дуги, отныне решительно меняло свой облик, притом по нескольким параметрам. 
 Прежде всего следует отметить, что исходным моментом всего акта (иначе говоря, его детерминантой) выступал не сам по себе внешний физический раздражитель, но раздражитель, выполняющий функцию сигнала, поэтому имеющий двойную обращенность и к организму, и к внешней среде. В качестве сигнала он служил различению свойств этой среды, ориентации в ней или, говоря современным языком, – информации о ней. Поэтому Сеченов говорил о раздражителе, провоцирующем рефлекс, как своего рода гибриде, сочетающем принадлежность к физическому миру с особой функцией, которую традиция приписала сознанию, а именно – быть носителем чувствования как сигнала событий в среде. 
 При этом не только известные пять органов чувств, но и мышца, как таковая, являются "чувствующим снарядом" – датчиком сведений о пространственно-временных координатах, в пределах которых выполняется движение. Эти сведения поступают обратно в нервные центры, сигнализируя о выполнении программы поведения. Отсюда одна из кардинальных сеченовских идей: идея кольцевого управления движением, перечеркивающая схему рефлекторной дуги, оборванной на сокращении мышцы. 
 Наконец, взамен отдельных, разрозненных дуг поведение выступало в виде целостного, координируемого нервными центрами процесса. Особую роль в этом процессе Сеченов придал открытому им центральному торможению. 
 "Легко понять в самом деле, что без существования тормозов в теле и, с другой стороны, без возможности приходить этим тормозам в деятельность путем возбуждения чувствующих снарядов (единственно возможных регуляторов движения), было бы невозможно выполнение плана той "самоподвижности", которою обладают в столь высокой степени животные". 
 Самоподвижность (Сеченов берет этот термин в кавычки) и есть не что иное, как активная саморегуляция поведения. Мысль о ее невозможности без включения тормозных устройств в мозгу, притом "запускаемых" не из глубин организма, а с сенсорной периферии (то есть под действием импульсов, идущих из внешней среды), решительно изменяла общую картину работы нервной системы. 
 Прежняя физиология объясняла рефлекторные акты (как компонент этой работы) тем, что в них задействован один нервный процесс – возбуждение. После сеченовского открытия возбуждение оказалось сопряженным с неведомым прежней нейрофизиологии мозга торможением. Только их динамика, интеграция (или, как говорил И.П.Павлов, баланс) позволили понять сложную организацию целостного нервно-мышечного акта, имеющую биологические основания. Прежняя, досеченовская трактовка этого акта представляла его в категориях механики: внешний стимул, играющий роль "спускового крючка", приводит в действие "сцепление" звеньев рефлекторной дуги. 
 "Самоподвижность" организма, отличающая его от технических устройств, при таком взгляде объяснению не подлежала. (И потому относилась за счет особых витальных сил.) 
 Задача же, решенная Сеченовым, позволяла, оставаясь в пределах естественнонаучной схемы, найти в самой нервной системе субстрат, вынуждающий ее не только производить ответную реакцию, но и задержать ее (вопреки силовому давлению извне). Причем требовалось отнести включение тормозного субстрата в работу управляющих живым телом нервов за счет тех же причин, которые приводят это тело в движение. Никаких других причин, кроме внешних влияний, натуралист, не признающий витализм, принять не мог. 
 Поэтому Сеченов специально подчеркивал, что единственно возможными регуляторами не только движения, но и его задержки служит "возбуждение чувствующих снарядов". Стало быть, и в этом случае первопричину действия следует искать в контактах организма с внешней средой, в сфере импульсов с периферии. Особо следует отметить, что речь шла именно о чувствовании. Тем самым в объяснение системной саморегуляции вводилось интегральное понятие, которое являлось столь же физиологическим, сколь и психологическим. 
 Нервная система наделялась способностью не только проводить возбуждение, но также передавать по центростремительному "приводу" импульсы, несущие (в форме чувствования) сведения о внешнем источнике. Эти сведения вынуждают организм действовать, но они же вынуждают его и задержать действие. Именно это обеспечивало системный подход к нервным явлениям в противовес двум доминировавшим в ту эпоху в их трактовке подходам: анатомическому и молекулярному (физико-химическому). 
 Главную задачу Сеченов усматривал в том, чтобы "изучать не форму, а деятельность, не топографическую обособленность органов, а сочетание центральных процессов в естественные группы". Такое сочетание не ограничивалось "центральными процессами". Оно являло собой компонент более общей системы, включающей совместно с центрами сенсорные и двигательные "снаряды". 
 Три учения, каждое из которых разрабатывалось прежде по собственному (не связанному с другими исследовательскими направлениями) плану – об органах чувств, о головном мозге и о рефлексах пересекались в концепции Сеченова в целостную "единицу". Стержнем концепции служил преобразованный рефлекторный принцип. Главное преобразование заключалось в том, что взамен образа "дуги" утверждался образ "кольца". 
 Кольцевая регуляция работы системы организма
 Идею кольцевой регуляции давно (еще до начала XIX века) высказывали исследователи органов чувств (одним из первых – английский психофизиолог Ч.Белл). Изучая процесс построения зрительного (пространственного) образа, он открыл зависимость этого образа от деятельности глазных мышц. Выдвинутая Беллом гипотеза о "нервном круге", соединяющем мозг с приданной глазу мышцей, а саму эту мышцу вновь с мозгом, была замечательной догадкой о саморегуляции чувственного познания. Она впервые содержала идею кольцевой связи между сенсорными и мышечными процессами, имелось в виду влияние двигательной реакции на сенсорную, а последней, посредством мозга, на деятельность глазных мышц. 
 Близким по смыслу являлось учение Гельмгольца о "бессознательных умозаключениях" – операциях, производимых не умом, а мышцами зрительного аппарата, от деятельности которых зависит, в частности, константность зрительного образа. Здесь также психологический эффект достигался благодаря сенсомоторному "кругу", который, конечно, не мог бы возникнуть без такого посредника, как нервные центры (хотя их роль в построении психического образа для физиологов тех времен выступала только в качестве непременного звена внутреннего механизма, о деятельности которого еще ничего не было известно). 
 Совершенно уникальным в сеченовской концепции "кольцевого управления поведением" являлось положение о характере информации, посылаемой мышцами в головной мозг, откуда идут "обратно" команды на периферию организма к этим же самым мышцам. Вопрос, касающийся оснащенности мышц сенсорными (чувствующими) нервами, уже давно был решен положительно. 
 Это означало, что мышцы являются органом не только движения, но и ощущения, хотя бы и неосознанного (говоря языком Сеченова, "темного мышечного чувства"). Возникал, однако, другой вопрос: что же именно ощущается благодаря раздражению мышцы? Согласно версии физиологов, ощущается состояние органа, то есть мышцы как таковой. Сеченов же высказал идею (которую, как он писал, "выносил около самого сердца") о том, что посредством мышечного чувства познаются свойства внешней, объективной среды, в которой совершается действие или, точнее, пространственно-временные параметры этой среды. 
 Тем самым взамен "круга между мозгом и мышцей", то есть модели, ограничивающей самоорганизацию замкнутой системы организма (импульсы поступают из мышц в нервные центры, откуда в свою очередь направляются импульсы к мышцам, последние сообщают о достигнутом эффекте в центры и т.д.), вырисовался иной "круг". Это был большой "круг", реализующий системное отношение "организм – среда", в котором мышцы выполняли функцию посредника органа познания среды, несущего информацию о ней, а не о собственном состоянии. 
 К этому следует присоединить другое сеченовское положение, возлагавшее на мышцу работу по анализу и синтезу внешних объектов, их сравнению и построению умозаключений ("элементов мысли"), ведущих к появлению расчлененных чувственных образов. 
 В итоге отношение "организм – среда" оборачивалось в сеченовской интерпретации отношением "организм – выстраиваемый им сенсомоторный образ среды – сама среда как независимая от организма и его действий реальность". Вводя среднее звено, Сеченов переходил от биологии к психологии, видя в ее явлениях непременный фактор жизни на уровне системно организованного поведения. 
 До сих пор речь шла о внешнем поведении. Однако издавна полагалось, что своеобразие психологии предопределено представленностью в изучаемой ею предметной области особых внутренних явлений, незримых никем, кроме субъекта, способного к самоотчету о них. 
 Ни учение Дарвина об адаптации организма к внешней среде, ни учение Бернара о среде внутренней не содержали идейных ресурсов для реализации принципа системности применительно к психической регуляции поведения. 
 Психическая регуляция поведения
 Первым эту задачу решил Сеченов. Опорой для него стало центральное торможение. Оно оказалось причастным к разряду тех механизмов, которые способны выполнять двойную службу. В физиологии центральное торможение объясняло "самоподвижность", в психологии – процесс преобразования внешнего поведения во внутреннее (этот процесс получил впоследствии имя "интериоризации"). 
 Начиная свой путь в психологии, Сеченов предложил ставшую некогда популярной формулу, согласно которой мысль – не что иное, как рефлекс, оборванный на завершающей двигательной фазе. Иначе говоря, – "две трети рефлекса". Но из факта "обрыва" (торможения) работы мысли вовсе не следовало, что она бесследно гаснет. Эффект этой работы, произведенной в жизненных встречах организма со средой, сохраняется в мозгу (в виде теперь уже неосознаваемого субъектом, добытого благодаря его предшествующим действиям образа этой среды). Это и есть тот сенсомоторный и интеллектуальный опыт, организующий каждую последующую жизненную встречу организма с внешним миром. 
 Сеченов детально разобрал процесс интериоризации на феномене зрительного мышления, главной операцией которого (как и других актов мышления) является сравнение. Оно возникает благодаря тому, что глаза "бегают" по предметам, непрерывно сопоставляя один с другим. При этом "умственные образы предметов как бы накладываются друг на друга". 
 Однако в тех случаях, когда глаза воспринимают один предмет, непременно совершается процесс сравнивания. Наличный предмет сравнивается с запечатленной в сознании меркой. В какой же форме представлена эта, теперь уже умственная, мерка? В форме движения, которые для Сеченова всегда выступали как сенсомоторные, а не чисто моторные акты? Но на этот раз не внешних, явных, как при реальном сравнении работающим глазом двух предметов, а внутренних, скрытых. Когда же в теле репродуцируется какой-нибудь психический акт, это означает просто-напросто, что акт повторяется целиком, следовательно, для случая зрительного представления воспроизводятся и те движения, которые обыкновенно делает глаз при рассматривании предмета. Эти-то движения, падая теперь на реальный образ, и представляют реальный субстрат того, что мы выражаем словами "соизмерение представлений". 
 Учитывая сказанное Сеченовым о том, как созидается из внешних отношений действующего организма с окружающими предметами система его внутренних, скрытых отношений, можно было бы назвать эту систему своего рода внутренней средой. Поскольку, однако, этот термин закрепился за учением Бернара о саморегуляции внутренней среды организма как чисто физиологической системы, назовем систему внутренних отношений интрапсихическим планом поведения. 
 В интрапсихической среде воспроизводится и преобразуется экстрапсихическая, то есть система реальных, открытых для объективного наблюдения сенсомоторных действий. К этому следует присоединить и то, что общение организма с предметами внешней, физической среды Сеченов отграничил от присущего человеку социального общения, эффектом которого является индивидуализация субъекта, приобретение им собственного "Я". По образу людей (матери или няньки), регулировавших своими командами ("голосами") его действия в первую пору жизни, ребенок создает представления о самом себе как внутреннем центре, откуда теперь исходят собственные команды, автором которых является он сам. 
 Естественно, что это требовало перехода от биологии к микросоциологии. И все последующие концепции, использовавшие представление об интериоризации как объяснительный принцип (в частности, концепции Фрейда, Жане и Выготского), имели в виду именно внутреннюю (преобразованную) проекцию в психике отдельного индивида тех его отношений с другими людьми, которые некогда складывались объективно, на внешней "сцене" их поведения. 
 У Сеченова этот момент является производным от фундаментальной системы операций, укорененной в специфике биологических отношений организма со средой. 
 Итак, в середине XIX века сложился третий (после Аристотеля и Декарта) системный способ объяснения психики. Он был создан биологами. Прежде всего Дарвином, для которого, правда, системным объектом являлся не индивид, а вид в его истории адаптации к среде. В то же время, поскольку индивид является для революционной биологии одним из экземпляров, подчиненных закономерностям целого, и на него безоговорочно распространялось требование мыслить каждое из проявлений его жизни сквозь призму системы "организм – среда". 
 Благодаря Бернару сложилось понятие о внутренней среде как системе, обеспечивающей выживание отдельного организма вопреки возмущающим "ударам" по нему из среды внешней. 
 Наконец, Сеченов (усвоивший уроки и Дарвина, и Бернара, в лаборатории которого он открыл центральное торможение) создал первую теоретическую схему психологической системы (имеющей два плана: внешний, в виде объективно данной сенсомоторной деятельности организма, и внутренний как интериоризованный, но при этом и преобразованный "дубликат" этой деятельности). 
 Одной из уникальных особенностей сеченовского представления о психологической системе являлось преодоление ее автором веками царившей над умами расщепленности явлений, относившихся к несовместимым порядкам бытия – телесному и психическому, мозгу и душе. По существу все новаторские сеченовские понятия являлись "гибридными". Понятие о мышечном фрагменте рефлекса обрело ипостась сенсомоторного действия, способного при непременном сочетании с другими совершать полноценные интеллектуальные операции. 
 Понятие о чувствовании (которое было принято относить к сфере сознания) выступило как особое свойство нерва, выполняющее две функции. Оно различает внешние объекты (это считалось исключительным делом психологии) и "настраивает" мышцы на адекватную реакцию. Наконец, "тормозные центры" в головном мозгу выполняют как физиологическую функцию (обеспечивая "самоподвижность" организма), так и функцию интериоризации, благодаря которой экстрапсихический план поведения преобразуется в интрапсихический. 
 "Гениальный взмах сеченовской мысли" – так назвал И.П.Павлов схему, сопряженную с открытием центрального торможения, добавив к этому, что открытие "произвело сильное впечатление в среде европейских физиологов и было первым вкладом русского ума в важную отрасль естествознания, только что перед этим двинутую вперед успехами немцев и французов". 
 Открытие действительно явилось физиологическим (было сделано путем раздражения таламуса). Однако теоретическая схема, для которой она стала опорой (притом единственной опорой, верифицируемой экспериментом), вошла как один из разделов в книгу, названную Сеченовым "Психологические этюды". 
 Будучи переведена на французский язык, она стала известной как во французских, так и в немецких научных кругах. Одним из тех, кто познакомился с ней на немецком языке, по данным американских исследователей К.Прибрама и М.Джилла, был З.Фрейд. Он начал заниматься психоанализом, уже будучи крупным специалистом в области нейрогистологии и нейрофизиологии. Соответственно принятым в этих дисциплинах взглядам Фрейд мыслил нервную систему в терминах элементов (нейронов), заряженных нервной энергией. Перейдя к психотерапевтической работе, к изучению симптомов у своих пациентов, он объяснял эти симптомы ослаблением контроля высших нервных центров над низшими. 
 С постановкой этой проблемы зародилась идея системных отношений. Вскоре Фрейд пишет оставшийся незавершенным и неопубликованным "Проект научной психологии" (1893), где он попытался представить нейронный механизм поведения. Среди нескольких категорий нейронов в этой схеме выделялись нейроны, "заряженные" на торможение. Благодаря им ставился барьер "первичным процессам", которые без такого барьера беспрепятственно овладевали бы поведением. 
 Системность в психоанализе
 В дальнейшем в схеме классического психоанализа за первичные психические процессы было принято "либидо", имеющее инстинктивную сексуальную природу, а с версией о торможении родилось понятие о "защитных механизмах", благодаря которым личность с ее слепыми влечениями, затормаживая их, способна выжить в социальном мире. 
 Идея о динамике нервных процессов возбуждения и торможения как основе саморегуляции поведения (каковой ее утвердил Сеченов) перешла в совершенно иную сферу. Она была переведена на язык извечного конфликта между биологическими (сведенными к неукротимой сексуальности) и социальными (заложенными в семейных отношениях времен детства) силами, разрывающими "бедное "Я"". 
 Впоследствии эта концепция привела к известной фрейдовской схеме строения психического аппарата человека как составленного из трех "враждующих" блоков: (Оно – Я – Сверх-Я). Так обстояло дело в психологии. Что же касается нейрофизиологии, системное отношение "возбуждение – торможение", появившееся на научной сцене после Сеченова, перешло в эту науку для объяснения интегративной функции центральной нервной системы в классических трудах Ч. Шеррингтона и И.П.Павлова. 
 Модель неврозов в школе И.П.Павлова
 История науки запечатлела ряд попыток использовать это системное отношение для объяснения психологических факторов. Одна из выдающихся попыток привела к созданию модели экспериментальных неврозов в павловской школе, причем толчком к этому послужил феномен, описанный Фрейдом. 
 Имелся в виду невроз, вызванный у девушки столкновением противоположных мотивов.138 Это побудило Павлова поставить опыты, в которых на собаках применялись раздражители, провоцирующие противоположные по своему мотивационному знаку реакции. Так, опытами М.Н.Ерофеевой было установлено, что подводимый к коже животного электрический ток, причиняющий сильную боль (разрушительный агент), оказался способным (благодаря подкреплению) вместо негативной, оборонительной реакции вызвать позитивную пищевую реакцию. Эти опыты были продемонстрированы посетившему павловскую лабораторию в 1913 году Шеррингтону, воскликнувшему, что "теперь для него стала понятна стойкость христианских мучеников". 
 Другой опыт провела сотрудница Павлова Н.Р.Шенгер-Крестовникова. Перед животным ставилась задача отдифференцировать круг от эллипса (поскольку только первый подкреплялся, вызывая условную реакцию). Приближая от опыта к опыту изображение эллипса к изображению круга, удавалось добиться от животного их дифференцировки до определенной степени близости. Однако при минимальном различии между этими двумя изображениями собака приходила в возбужденное состояние. Исчезали вообще все дифференцировки. Павлов объяснил этот эффект "сшибкой" раздражительного и тормозного процессов. 
 Впоследствии этот опыт стал главной моделью для направления, изучавшего экспериментальные неврозы. Известный невролог Р.Джерард вспоминал, как, посетив Павлова в Ленинграде, он узнал от него, что стимулом к физиологическим опытам послужило знакомство с работой Фрейда. Через неделю Джерард приехал в Вену и рассказал Фрейду о беседе с Павловым. "Это бы мне страшно помогло, – заметил Фрейд, – если бы Павлов рассказал об этом несколько десятилетий раньше". 
 Фрейд, возможно, вспомнив о своем "Проекте научной психологии", где поведение объяснялось различными – раздражительными и тормозными – свойствами нервной ткани, предположил, что данные Павлова служат точным, экспериментально контролируемым доказательством правоты концепции неврозов как "сшибки" возбуждения и торможения. Однако мы видели, что Фрейд соединил с понятием о возбуждении "первичные" (сексуальные) процессы, которые тормозятся "вторичными" (исходящими от "Я" с его психическими аппаратами). 
 Павлов объяснил конфликт в физиологических категориях, Фрейд в психоаналитических. Оба мыслили системно, оба вводили в объяснение системной регуляции поведения фактор торможения, открытый Сеченовым. 
 Согласно Фрейду, система "заряжена" энергетически (но это особая психическая энергия) и движима стремлением к разрядке накопившегося потенциала. Именно это пережинается субъектом в виде чувства удовольствия. Павлов же ориентировался на принцип "уравновешивания" организма со средой, то есть использовал явление, открытое Бернаром во внутренней среде (гомеостаз), для объяснения приспособления к среде внешней. Свое первое публичное сообщение об условных рефлексах (сделанное будущим лауреатом Нобелевской премии на Международном медицинском конгрессе в Мадриде) Павлов назвал "Экспериментальная психология и психопатология на животных". К тому времени экспериментальная психология прочно завоевала место под солнцем. Психологический эксперимент обрел законные права среди других методов изучения живых существ. Но то, что Павлов вкладывал в этот, ставший популярным термин, ничего общего не имело с работой психологических лабораторий. Очень скоро Павлов откажется от этого термина. 
 Тем не менее существенным обстоятельством следует признать отнесенность им своих первых новаторских результатов к области психологии, а не физиологии. Но независимо от членения научных дисциплин ход и стиль его мысли определялись принципом системности, который утвердился к тому времени в новой биологии. Без этого общего принципа не было бы ни павловской исследовательской программы, ни богатства гипотез, которые повседневно проверялись как самим Павловым, так и множеством его учеников, возводивших под его неусыпным контролем "Монблан фактов". 
 Системность и целесообразность
 Свое первое программное сообщение Павлов начал с декларации о приверженности учениям Дарвина и Бернара. Именно это, как он подчеркивал, позволяет противостоять как физико-химическому редукционизму, так и витализму. 
 "Слова "целесообразность и приспособление" (несмотря на естественнонаучный, дарвиновский анализ их) продолжают в глазах многих носить на себе печать субъективизма, что порождает недоразумения двух противоположных родов. Чистые сторонники физико-химического учения о жизни усматривают в этих словах противонаучную тенденцию – отступление от чистого объективизма в сторону умозрения, телеологии. С другой стороны, биологи с философским настроением всякий факт относительно приспособления и целесообразности выстраивают как доказательство существования особой жизненной силы (витализм, очевидно, переходит в анимизм), ставящей себе цель, выбирающей средства, приспосабливающейся и т.д.". 
 Понятия о целесообразности, приспособлении, считал Павлов, должны быть непременно сохранены, но в контексте принципа системности, ибо в факте приспособления нет ничего, "кроме точной связи элементов сложной системы между собой и всего их комплекса с окружающей обстановкой". 
 Такая саморегуляция служит, согласно Бернару, условием свободной жизни, то есть поведения во внешней среде. 
 Огромным достижением Сеченова стало обоснование положения, по которому и эта свободная жизнь системно саморегулируется. 
 Павлов сделал следующий шаг на этом пути. Сохранив ориентацию на принцип рефлекса, механизм которого изначально целесообразен, он выбрал для анализа системной организации совершенно особый объект. 
 Еще Бернар, подчеркивал Павлов, предугадал "совершеннейшую приспособляемость слюнных желез к внешним раздражителям". Слюнные железы являются органом, соединяющим эндоэкологию с экзоэкологией биосистемы, внутреннюю среду с внешней. Действуя на границе двух сред, они определяются в своей работе как потребностью организма в сохранении гомеостаза, так и влиянием внешних раздражителей. Их особое положение, их "двуликость" позволила Павлову на небольшом, казалось бы, не столь существенном для целостного поведения органе реализовать грандиозный программный замысел: выявить факторы построения и модификации этого поведения. Именно это определило воздействие Павлова на все последующие концепции научения, памяти, приобретения опыта. 
 И.П.Павлов, с одной стороны, оставался на почве физиологии с ее объективными методами и нейросубстратными представлениями, с другой – разрабатывал учение об особом способе общения организма со средой, отличающемся от внутрителесных регуляций. Особенность такой формы в том, что ее образуют детерминанты, родственные психическим, но не тождественные им. Реальность, за изучение которой принялся Павлов, потребовала ввести язык, позволивший бы отобразить особый уровень организации жизнедеятельности. Этот уровень регулируется физиологическими механизмами. 
 Вместе с тем он имеет особое измерение, не идентичное ни интрацеребральным процессам и отношениям, ни связям в сфере психики. 
 Термины павловского языка (сигнал, подкрепление, временная связь и др.) могут выступать как в физиологическом, так и в психологическом ракурсе в зависимости от того, сквозь призму какой категории обозначаемые этими терминами реалии будут рассматриваться. С физиологической стороны, они – нервный импульс, состояние центра, проторение пути и т.д. С психологической стороны, они указывают на чувственный образ, ассоциацию, мотивацию. Их значение определяется языком, на который они переводятся. 
 Говоря о человеке как системе, Павлов бесстрашно использовал ту же метафору, которая была в ходу во времена триумфа механики. "Человек, – писал он, полемизируя со своими критиками из числа психологов, – есть, конечно, система (грубее говоря – машина)... но система в горизонте нашего современного научного видения единственная по высочайшему саморегулированию". 
 Исключительность человека как системы усматривалась в том, что саморегуляцию его поведения обеспечивают две сигнальные системы. Причем обе имеют психологические корреляты в виде чувственных и умственных образов той среды, с которой (говоря павловским языком) "уравновешивается" организм. Тем самым укорененная в гомеостазе идея сохранения постоянства внутренней среды переносилась на взаимоотношения организма со средой внешней, поскольку речь шла о человеке, и со средой социальной. Средствами же удержания постоянства системы "организм (человек) – среда" служили особые, неведомые физической природе агенты, а именно сигналы, притом непременно психологически "нагруженные". 
 Образ машины использовался издавна (по меньшей мере со времен Декарта, а до него испанским врачом XVI века Перейра, считавшим животных простыми машинами) как символ автоматизма работы системы. Однако до Сеченова с этим символом нераздельно сопрягалось представление об особом агенте, извне приводящем машину в действие. Сеченов, говоря о "машинности мозга", перешел к принципу саморегуляции. Этой же линии следовал Павлов. 
 Слово "машина" означало для них не Декартов автомат, подобный помпе, перекачивающей жидкость, не энергетическую "машину", на которую ориентировался Фрейд, а устройство, оснащенное сигналами. Поскольку же сигналы различают свойства среды, в которой работает это устройство, передают информацию о них, меняющую стратегию поведения системы, то именно здесь созревали идеи, в дальнейшем приведшие к созданию информационных машин. 
 Однако не новаторский павловский системный стиль мышления оказался в центре внимания не подготовленного к его восприятию научного сообщества, а модельный опыт по выработке условного слюно-отделительного рефлекса у изолированного животного. Это дало повод инкриминировать Павлову элементаризм (отказ от изучения целостного поведения), редукционизм (сведение психики к условному рефлексу), механицизм (забвение специфики биологической организации). 
 Между тем разработанная Павловым модель позволила надежно верифицировать в эксперименте его теоретические представления о системной организации приобретаемых живыми существами новых, непредуготовленных наличными нервными ресурсами ответов на меняющиеся условия его жизни. 
 Системность и проблема научения
 Проблема научения, модификации поведения организма, стала в конце XIX – начале XX века наиболее актуальной для психологии. Наряду с направлением, созданным Павловым, в Соединенных Штатах возникло другое, у истоков которого стоял Эдвард Торндайк. За ним Павлов признал "честь первого по времени вступления на новый путь". 
 Между тем этот новый путь имел различные истоки (при общей установке на объективное и экспериментальное изучение механизмов приобретения новых форм поведения). Если Павлов отправлялся от Сеченова и Бернара, восприняв от первого идею сигнальной регуляции, от второго – гомеостаза, то Торндайк исходил из утвержденного Дарвином вероятностного объяснения процесса приспособления жизненных явлений к меняющимся условиям (метод "проб, ошибок и случайного успеха"). 
 И Павлов, и Торндайк преобразовывали сложившиеся в психологии стереотипы благодаря внедрению в нее идей, радикально изменивших весь строй биологического мышления. Оба исследователя изменяли сам предмет психологии, притязания которой на независимость как от философии, так и от физиологии обосновывались декларацией о том, что ее уникальным предметом служит сознание. 
 Открытия Павлова и Торндайка обозначили иную предметную область, названную вскоре поведением. (Павлов поставил этот термин в скобки, считая его синонимом другого изобретенного им термина "высшая нервная деятельность".) 
 Действующим лицом поведения выступил (в отличие от бестелесного сознания) целостный организм. В то же время, согласно павловскому пониманию целостности, последняя означала системность. И в отношении системности его позиция была непреклонной. Он был убежден, что нельзя объяснить работу системы, не выяснив, из каких блоков она состоит. Именно поэтому он сконцентрировал свои системные идеи в модели условного рефлекса, варьируя на тысячу ладов опыты, призванные объяснить закономерности ее преобразования. Между тем аналитический характер модели дал повод появившейся на научной сцене группе молодых исследователей, занимавшейся изучением понятия о гештальте (от нем. Gestalt – образ, форма), представить павловскую модель не в виде единицы, а в виде несущей свойства целого элемента, отщепленного от интегрального поведения. Само же поведение в этом случае выглядело в глазах гештальтистов механическим соединением элементов, возникшим по законам ассоциации. 
 Эта картина (неадекватная системному стилю мышления самого Павлова) оборачивалась дубликатом картины сознания как мозаики психических (сенсорных) элементов, комбинируемых присущими этому сознанию силами притяжения и отталкивания. 
 Если взглянуть на обе эти картины в исторической перспективе, то нетрудно убедиться, что они сложились в эпоху, которая предшествовала утверждению биологического понимания системности. То была эпоха первых попыток "привязать" психические явления к телесному, нервному субстрату. В физиологии тогда господствовало "анатомическое начало". Оно легло в основу исследований как чувствований, так и движений, приведя к появлению двух, хотя и "несистемных", но детерминистских учений: о специфической энергии органов чувств и о рефлекторной дуге. 
 Оба учения стали ступенью к открытиям следующей эпохи. Учение об органах чувств перешло в нарождавшуюся экспериментальную психологию, которая на первых порах представляла сознание сотканным из сенсорных элементов. Здесь действительно воцарились "атомизм" и механизм. Однако экспериментальное изучение фактов сознания ставило под сомнение эту конструкцию из "кирпичиков" (ощущений) и скрепляющего их "цемента" (в облике ассоциаций). 
 Конструкция держалась на стремительно устаревавших представлениях о нервной системе как сцеплении (ассоциации) элементов, возбуждение каждого из которых под воздействием внешнего импульса вызывает эффект, осознаваемый как чувственное качество (ощущение света, звука и др.). 
 Но ведь эти отдельные ощущения даны реальному сознанию (хотя первые психологи-эксперименталисты требовали от своих испытуемых проводить самонаблюдение до такой степени изощренно, чтобы они смогли открыть благодаря этой процедуре "атомы", из которых построен внутренний мир). 
 Между тем реальному сознанию даны целостные образы предметов окружающей действительности. Поэтому сначала, стремясь объяснить их появление, исследователи искали выход в том, чтобы разделить процессы сознания на элементарные (типа простейших ощущений) и высшие, творящие из этих ощущений целостные психические продукты. 
 Гештальтизм
 Гештальтистское направление выбрало другой путь. Под впечатлением преобразований в такой математически точной науке, как физика, где наряду с понятием о дискретных частицах (атомах) возникло радикально менявшее весь склад мышления понятие об электромагнитном поле, гештальтисты выдвинули идею первичности психических целых, начиная от наипростейших сенсорных данных. Декларировалось, что даже на этом уровне, исходном для всего развития "ткани" сознания, она состоит не из разрозненных "нитей", а из целостностей. Поэтому нет необходимости делить психические операции на элементарные и высшие, приписывая последним особую комбинаторную силу. На всех уровнях нет ничего, кроме гештальтов. 
 Представление о двух уровнях было унаследовано психологией от ее физиологических "предков": закона "специфической энергии органов чувств", рожденного методологией механицизма с его "анатомическим началом". Именно это "начало" расщепляло, соответственно раздельности нервных волокон, содержание сознания на элементы. Психологическая "карта" сознания приобретала тем самым "точечный" характер. 
 Однако вопреки неадекватности этой "карты" реальному, изначально предметному сознанию она имела важное преимущество, заключавшееся в том, что феномен сознания выступал как завершающий эффект причинного ряда. Физический стимул провоцировал возбуждение нерва, освобождая заложенную в нем энергию, которая и является сознанию в образе ощущения. Великий Гельмгольц считал этот закон не уступающим по своей непреложности законам Ньютона. 
 Здесь детерминизм приносился в жертву принципу системности. Приверженцы этого принципа отстаивали новый взгляд на сознание. Тем не менее, они, как исследователи, претендующие на естественнонаучное объяснение психики, не могли обойти вопрос об ее отношении к внешнему миру и мозгу. И тогда им пришлось принести в жертву системности принцип детерминизма. Придав гештальту универсальный характер, они стали утверждать, что на таких же началах организованы как физическая среда, к которой адаптируется организм, так и сам этот организм. Соотношение же между физическим, физиологическим и психическим является не причинным (внешний раздражитель вызывает физиологический процесс, пробуждающий ощущение), а изоморфным. 
 Это понятие означало, что элементы одной системы находятся во взаимооднозначном соответствии элементам другой. Скажем, топографическая карта и ее элементы изоморфны рельефу той местности, которую она воспроизводит. Одна "система" не является причиной (детерминантой) другой. Но между ними имеется подобие структур. 
 Отправляясь от понятия об изоморфизме, авторы гештальттеории распространили ее и на физические процессы, и на процессы в мозговом веществе. Они надеялись тем самым выйти за пределы сознания (каким оно дано в интроспекции субъекта), включив объяснение происходящих в нем процессов и преобразований в единый континуум реального бытия. Тем самым психология, по их замыслу, сможет укорениться в семье естественных наук, стать по своей точности подобной физике. 
 Этот проспект вдохновлял лидеров нового направления, в частности В.Келера. Уже приобретя широкую известность своими экспериментами по изучению интеллекта человекообразных обезьян (где их поведение объяснялось с новых гештальтистских позиций), Келер публикует программный труд "Физические гештальты в покое и стационарном состоянии" (1920), надеясь доказать, что в коллоидной химии действуют всеобщие законы гештальта. Им подчинена, согласно гештальтистской версии, работа больших полушарий, где, скажем, воспринимаемому внешнему движению соответствует структурно-подобное движение нервного процесса или видимой, зрительно воспринимаемой симметричной фигуре соответствует аналогичная симметрия изменений в головном мозгу и т.д. 
 Иначе говоря, везде, где имеются психические конфигурации, с ними коррелируют физиологические гештальты. Одни параллельны другим. Такой подход, несмотря на новейшую математическую аранжировку, воспроизводил известный со времен XVII века психофизический параллелизм. Реальные причинные отношения физического и психического подменяются математическими. Тем самым отрицалось причинное влияние объективных ситуаций, в которых живет организм, на его психический строй. 
 В то же время активное воздействие сознания на эти ситуации также остается загадкой. И все же реальная значимость гештальтизма в эволюции научного знания о психике велика. Она связана с глубокой экспериментальной разработкой категории психического образа как системно организованной целостности. Благодаря этому в различных ветвях психологии были разработаны новаторские методики, посредством которых добыты факты, прочно вошедшие в основной фонд научных знаний (главным образом о познавательных процессах – восприятии, памяти, мышлении). 
 Укреплению системного подхода к мотивации и социально-психологическим проблемам существенно способствовало представление об изначальной включенности сознания в нередуцируемый к его отдельным феноменам контекст (психологическое поле или жизненное пространство). В то же время идеи гештальтшколы, изменив общую атмосферу в психологии, внеся в нее дух системности, впитанный другими школами, побудили к критике ее методологических ориентаций. 
 Гештальттеория, утвердив в психологии принцип целостности, отъединила его от двух других нераздельно связанных с ним объяснительных принципов – детерминизма (причинности) и развития. Именно это и создало ее оппонентный круг.139 Одним из критиков стал Л.С.Выготский, разработавший свой вариант системной интерпретации психики. Принципиально новым в его подходе явилось включение в эту интерпретацию принципа развития как стадиального процесса, в котором доминирующую роль играют социокультурные факторы. Они представлены в виде знаково-смысловых систем, имеющих собственный, независимый от индивидуального сознания статус. 
 В этом плане взгляд на системный характер созидаемых культурой знаков казался родственным структурализму в гуманитарных науках (языкознании, языковедении), который, отрешаясь от реалий душевной жизни и уникальности личности, сосредоточен на независимых от субъекта инвариантных (устойчивых) отношениях между элементами системы (например, языка) и их преобразованиях. 
 Знаковая система
 В отличие от абстрактно-структуралистского подхода, с одной стороны, и от гештальтистской версии о "поле" – с другой, Выготский понимал знаковую систему как смысловую (то есть выстроенную из значений и смыслов), а "поле" в свою очередь как коммуникативно-смысловое, образуемое общением индивидов, оперирующих знаками, преломленными в драме развития этих индивидов. 
 Именно это позволило ему устранить недостаток, существующий, по его убеждению, в гештальттеории: ее неспособность объяснить развитие психики, происходящие в личности качественные преобразования, порождение новых форм. Одними и теми же законами структурности (группировки, центрирования, создания хорошего гештальта и т.д.) эта теория стремилась объяснить все психические формы – от инстинктов у беспозвоночных до открытий Эйнштейна (по поводу которых один из лидеров гештальтизма Вертгеймер интервьюировал создателя теории относительности). 
 До Выготского в тех случаях, когда знаковые системы рассматривались по отношению к человеку, их функция исчерпывалась его способностью их понимать и интерпретировать. У Выготского же они приобрели особое предназначение, выступив в роли инструментов построения из "материала" психологической системы высшего уровня, которая – согласно его представлениям – и является реальным эквивалентом сознания. 
 С первых шагов в психологии Выготский отверг представление о сознании как внутренней "плоскости", лишенной структурных и качественных характеристик, как вместилище явлений или процессов, сменяющих друг друга во времени. Направление пересмотра этого традиционного воззрения определялось у Выготского задачей понять сознание, во-первых, как систему, имеющую собственное строение, во-вторых, как систему, которая, возникая из предсознательных психических форм, имеет свои законы преобразования. 
 Выготский отказался рассматривать сознание в качестве замкнутой в себе изолированной структуры, компоненты которой (психические функции и феномены: память, мышление, эмоции, сновидение и др.) взаимодействуют между собой по ее собственным имманентным законам. 
 Психологическая система у Выготского выступила в ее системной связи как с объектами внешнего мира, так и с нейрофизиологическими аппаратами. 
 На первый взгляд он шел здесь по стопам гештальттеории, для которой события в сфере сознания коррелируют с внешними для этой сферы физико-химическими процессами, с одной стороны, процессами в головном мозгу – с другой. 
 Как уже было отмечено, это позволило гештальтистам обойти вопрос о причинной (детерминационной) зависимости явлений сознания (какими они открываются способному наблюдать за ними субъекту) от имеющей собственный онтологический статус окружающей среды и нейросубстрата поведения. 
 Для Выготского же решающее значение имели именно поиски этой зависимости. За исходную причину он принимал микросоциальную систему отношений, имеющую историческую природу. Внутри ее развертывается и преобразуется система психических функций: памяти, внимания, мышления, воли и др. Так, "первоначально всякая высшая функция была разделена между двумя людьми, была взаимным психологическим процессом".140 (Один человек говорил, другой – понимал, один – приказывал, другой – выполнял и т.п.) 
 С развитием системы изменялся характер связей между функциями. Так, например, согласно Выготскому (который опирался на данные не только своих экспериментов, но и работ многих западных психологов), для детей младшего возраста мыслить – значит вспоминать конкретные случаи. Но в дальнейшем в динамике функций становится ведущим звеном не память, а мышление. Причем сами понятия, посредством которых работает мышление, трактуются Выготским как системные образования, проходящие ряд эпох в своей истории, изучение которой привело его к важным открытиям. "Мыслить понятиями, – писал он, – значит обладать известной готовой системой, известной формой мышления (еще вовсе не предопределяющей дальнейшего содержания)".141 
 Из этого явствовало: системность "формальна" в том смысле, что она есть способ организации, упорядочения психических элементов, конкретное содержательное наполнение которых может быть самым различным. Понятие о форме напоминало о структуре, названной "гештальт". Однако между тем, что подразумевалось под формой Выготским и гештальтистами, имелось существенное различие. По Выготскому, формы мышления творятся в тигле человеческой культуры и осваиваются по психологическим законам в онтогенезе. Согласно же гештальтизму, мышление подчинено тем же конфигурациям, которые структурируют любые объекты. Отсюда аисторизм этой концепции и ее неспособность объяснить стадиальность развития. 
 Трактовка Выготским психологической системы предполагала, как уже отмечалось, ее соотнесенность не только с социокультурной средой (которая в свою очередь представлялась системно в образе сплоченного знаками в особую целостность процесса общения индивидов), но и с деятельностью мозга. Соотнесенность мозга с внешним миром мыслилась И.П.Павловым опосредованной сигнальными системами. Выготский сделал следующий перспективный шаг. У него применительно к человеку павловская вторая сигнальная система оборачивалась знаковой (сигнификативной). 
 Сигнал и знак не идентичны по своей функции. Сигнал служит различению раздражителей. Правда, занятия проблемами психиатрии побудили И.П.Павлова признать, что поведением человека правят "вторые сигналы" (речь человека). Они служат носителями особого интеллектуального содержания, поскольку "представляют собой отвлечение от действительности и допускают обобщение".142 Вся эта работа производится лобными отделами больших полушарий головного мозга. 
 Иным объективным статусом обладает система знаков. Она существует независимо от мозга, является, так сказать, экстрацеребральной. Соответственно, объективным (хотя и исторически изменчивым) является значение этих знаков. 
 Оперируя знаками-значениями (сперва в прямом общении с другими людьми, а затем с самим собой), индивид устанавливает связи между различными зонами головного мозга. 
 Межличностные отношения и действия, образующие благодаря знакам систему психических функций, создают связи (теперь уже не сигнальные, а семиотические) в больших полушариях. Не только мозг управляет человеком, но и человек – мозгом, посредством знаковоорудийных действий, меняющих природу психических функций. 
 Развитие системы
 "Всякая система, о которой я говорю, – отмечал Выготский, – проходит три этапа. Сначала интерпсихологический – я приказываю, вы выполняете; затем экстрапсихологический – я начинаю говорить сам себе; затем интрапсихологический – два пункта мозга, которые извне возбуждаются, имеют тенденцию действовать в единой системе и превращаться в интракортикальный пункт". Таким образом, интрапсихологическое – это и есть интракортикальное. Однако Выготский вовсе не был приверженцем постулата о психофизиологическом тождестве. За психологией он оставлял систему психических функций, несводимую ни к каким другим. Прежнее понятие об этих функциях толковало их по типу актов или процессов, автором которых является индивидуальный субъект. При естественнонаучном подходе считалось неоспоримым, что они являются функцией мозга. У Выготского понятие о функции радикально меняло свой облик. Утверждалось, что у человека она опосредована знаком (как элементом социокультурной системы) и сама внутренне соединена с другими функциями системными отношениями, отражая которые, организуются связи в мозгу. Тем самым ч модель психологической системы вводилась идея активности. Однако эта идея имела иные основания, чем в функционализме, где источником активности выступал субъект, и в гештальтизме, где источник трансформации образа полагался изначально заложенным в его собственной динамичной имманентной организации. 
 Принцип системности, как можно было убедиться, пришел в новую психологию из механики (образ "машины"), затем радикально изменился благодаря научной революции в биологии (утвердившей формулу "организм – среда") и физике (понятие о "поле"), наконец, выступил в интерпретации, предложенной культурологией (понятие о "знаковых системах"). 
 В XX веке углубление системного объяснения жизненных явлений было обусловлено развитием представлений о гомеостазе. Как отмечалось, их ростки "пробивались" в концепции Бернара о саморегуляции процессов обмена веществ во внутренней среде. 
 При всей продуктивности этой концепции она рассматривала саморегуляцию только под одним углом зрения. Предполагалось, что благодаря ее механизмам живая система автоматически сохраняет свою устойчивость, не тратя на решение этой задачи специальных усилий, которые тем самым могут быть направлены на независимое от процессов в организме произвольное поведение во внешнем мире. 
 Между тем логика движения научной мысли требовала объяснить закономерный, причинный характер также и этого внешнего поведения. 
 Наряду с Павловым одним из пионеров этого направления выступил Уолтер Кеннон. 
 Кеннон первоначально изучал процессы, происходящие внутри тела при реакциях боли, гнева, голода, страха. Опираясь на новаторские эксперименты, он доказывал, что при этих реакциях наряду с внешним выражением включаются внутрителесные механизмы, исполненные биологического смысла, позволяющие организму выполнить главную формулу выживания. Ее можно обозначить как "борьбу и бегство". 
 Организм перестраивается с тем, чтобы заранее адаптироваться к угрожающим его устойчивости опасностям. Такая перестройка носит характер преднастройки. Изменения во внутренней среде телеологичны в том смысле, что происходят заблаговременно, а не в момент непосредственного действия раздражителей. Эти изменения приводят организм в состояние боевой готовности, повышая его шансы на выживание. 
 Принцип гомеостаза был распространен Кенноном с биологических объектов на системы иного типа, приобретя тем самым универсальное значение. "Не полезно ли, – спрашивал Кеннон, – изучать другие формы организации – промышленные, домашние и социальные – в свете организации живого тела?" И отвечая на этот вопрос, писал: "Аналогия может быть инструктивной, если взамен сравнения структурных деталей будет соотнесено выполнение функций в физиологической и социальной областях". 
 Системность в исследованиях Ж.Пиаже
 Многие исследователи поддались соблазну применить идею гомеостатических регуляций (в качестве удерживающих процессы внутри системы "организм – среда" на стабильном, равновесном уровне). В психологии наиболее крупные достижения, вдохновленные этой идеей, принадлежали Ж.Пиаже. 
 Исходным для него служил принцип функционального равновесия, к которому тяготеют отношения между организмом и средой. Чтобы реализовать его применительно к психологии, следует, по мнению ученого, внедрить в эту науку новую биологическую парадигму, согласно которой все процессы в организме имеют адаптивную природу. Адаптация же означает не что иное, как равновесие, достигаемое взаимодействием двух факторов: ассимиляции и аккомодации. Ассимиляция – это усвоение организмом данного материала. Аккомодация – приспособление к ситуации, требующее от организма определенных форм активности. На физиологическом уровне взаимодействие носит материальный, вещественно-энергетический характер, в силу чего изменяется само вовлеченное во взаимодействие живое тело. С переходом на психологический уровень появляется особая форма адаптации. Ее можно было бы назвать поведением, если не соединить с этим термином то значение, которое придали ему бихевиористы, потребовавшие изъять из научного психологического лексикона любые "ментальные" понятия, незримые для внешнего объективного наблюдения. 
 Но Пиаже сосредоточился в своих многолетних исследованиях именно на этих понятиях, прежде всего на понятии интеллекта как системы интериоризованных операций (действий) человеческого организма. 
 Сначала организм совершает внешние сенсомоторные действия, затем они интериоризируются, превращаясь в операции. Этому понятию Пиаже придал главную роль в интеллектуальной деятельности, уделив особое внимание доказательству ее системного характера. 
 Интериоризованные действия становятся операциями ума, только когда они координируются между собой, создавая обратимые, устойчивые и в то же время подвижные целостные структуры. 
 В ходе развития ребенка совершается переход интеллекта от сенсомоторных структур к структурам более высокого уровня: сначала к стадии конкретных умственных действий, затем к стадии, когда эти действия превращаются в операции и возникает способность к дедуктивным умозаключениям и построению гипотез. 
 Операции отличаются тем, что они обратимы (для каждой имеется противоположная, или обратная ей, операция, посредством которой восстанавливается исходное положение и достигается равновесие) и скоординированы в системы. 
 Важное преимущество такого подхода заключалось в том, что принцип системности сочетался с принципом развития. 
 Другим существенным моментом в концепции Пиаже стала установка на соотнесение психологических структур, выявленных в экспериментах, с логическими структурами. За этим крылось его убеждение в том, что, какой бы абстрактный характер ни носили логические конструкции, они в конечном счете воспроизводят, хотя и в специфической форме, реальные процессы мышления, открытые для экспериментально-психологических исследований. Последние же в трудах Пиаже ориентировались на биологическую категорию гомеостаза, ставшую для психологии в XX веке, как уже отмечалось, наиболее типичной формой воплощения принципа системности. 
 Преимущества этой формы и причины ее влияния на психологическую мысль заключались в том, что идея саморегуляции взаимоотношений организма со средой избавляла от диктата предшествующей функциональной психологии. 
 Для этого направления сознание выступало в качестве особого агента, основания деятельности которого заложены в нем самом. Попытки перейти от анализа отдельных функций (актов, процессов) сознания к его объяснению как целостности, имеющей собственную организацию, сводились к внутрипсихическим корреляциям между этими функциями. Как окружающая среда, так и сам действующий организм оказывались внешними по отношению к сознанию объектами приложения активности сознания. 
 Созданная логикой развития науки потребность в интеграции психических явлений свелась либо к поискам влияния одних функций на другие, либо к их сцеплению во внутрипсихическом кругу межфункциональных связей. Начальный период творчества многих психологов, воспринявших идею системности в ее образе, заданном категорией гомеостаза, говорит, что они прошли школу функционализма, разочаровавшись в ней. 
 В России павловское представление об "уравновешивании" организма со средой красноречиво свидетельствует о его приверженности псе тому же принципу гомеостаза. Вместе с тем в эти годы в России позиции, близкие функционализму, занимали ведущие психологи, в частности Н.Н.Ланге и А.Ф.Лазурский. Выдающийся ученик Лазурского М.Я.Басов опубликовал свою первую монографию под названием, открыто декларирующим его приверженность функционализму, – "Воля как предмет функциональной психологии". 
 Однако в методологической ориентации Басова вскоре происходит коренной перелом. Он был обусловлен новой идейной атмосферой в России, где утвердились два учения, изменившие образ психологии в стране, – учение Маркса и учение Павлова. 
 Системный подход к деятельности
 Учение Маркса побудило отграничить поведение от специфически человеческого способа общения индивида со средой, каковым является деятельность. Басов первым поставил вопрос о деятельности как особом, не сводимом к другим, системном образовании, имеющем спою "морфологию", включающую среди других компонентов условные рефлексы. 
 Трактовка деятельности как особой системы, в недрах которой формируются психические процессы, была разработана С.Л.Рубинштейном и А.Н.Леонтьевым. Попытка предпринять структурный анализ деятельности привела А.Н.Леонтьева к выделению в ней различных компонентов (таких, как действие и операция, мотив и цель). Они были названы "единицами", которые образуют ее "макроструктуру". В то же время этот "деятельностный подход" применительно к сфере психических явлений требует выхода за ее пределы. "Системный анализ человеческой деятельности необходимо является также анализом поуровневым. Именно такой анализ позволяет преодолеть противопоставление физиологического, психологического и социального, равно как и сведение одного к другому". 
 Принцип системности и кибернетика
 В середине XX столетия понятия системного анализа приобрели особую актуальность в связи с проблемами организации сверхсложных объектов, необходимостью принимать решения, касающиеся принципиально новых социоэкономических, человекомашинных и т.п. систем. 
 Проблемы, разрабатываемые некоторыми психологическими направлениями, оказались в ряду главных проблем кибернетики. Бихевиоризм, как мы знаем, претендовал на то, чтобы быть наукой об управлении поведением, понимая его, однако, преимущественно как автоматически совершающийся процесс и видя в категории образа непреодолимую преграду для его строго причинного объяснения. Гештальтпсихология выдвигала на передний план принцип самоорганизации и структурности психической деятельности, понятой как преобразование целостных структур – гештальтов. Речь шла о том, что общая организация целого определяет свойства и поведение его отдельных компонентов. 
 Системный подход стал определяющим и для кибернетики. Вместе с тем в русле кибернетического движения шли поиски теории, способной соединить трактовку управления как автоматически совершающегося процесса с идеей о роли познавательных (информационных) структур. Попытки сблизить эти подходы предпринимались в свое время приверженцами как бихевиористского, так и гештальтистского направлений. Так, необихевиорист Толмен утверждал, что пробежка белых крыс по лабиринту регулируется не раздражителями, а "знаковыми гештальтами" и "познавательными картами". По мнению же гештальтиста Келера, изменение структуры "зрительного поля" управляет двигательными реакциями обезьяны, соединяющей в результате образования нового сенсорного гештальта (путем инсайта) две палки, чтобы достать приманку. Но и у Келера, и у Толмена между чувственным образом и мышечным действием зияла пропасть. Опыт бихевиоризма и гештальтизма говорил о том, что в пределах их категориальных схем невозможно позитивно решить вопрос об эмпирически очевидной, непосредственной связи образа и действия. Нужно было выйти за пределы этих схем к новым теоретическим обобщениям, с высоты которых удалось бы преодолеть ограниченность бихевиористского и гештальтистского подходов. Притом задача построения новой концепции не ограничивалась уровнем сугубо теоретического исследования. Толмен и Келер могли высказывать различные гипотезы о соотношении между образным гештальтом и структурой двигательных реакций, не связывая себя необходимостью изготовить машину, работающую по их проектам. Кибернетика же, выступая в качестве общей теории управления в живых организмах и машинах, сталкивалась с такой необходимостью. Происходящее в организме (включая процессы психической регуляции деятельности) должно быть в принципе воспроизводимо в машине. В противном случае притязания на общую теорию утрачивают смысл. Это создавало и большие преимущества, и огромные трудности. Ориентация на практику говорила о способности кибернетики реально преобразовывать деятельность, оптимизировать процессы управления, разрабатывать системы, которые усиливают, заменяют и изменяют психические функции. Но, чтобы справиться со столь ответственной задачей, кибернетика с первых же ее шагов была вынуждена сообразовывать свои теоретические модели с возможностью их технической реализации – хотя бы с принципиальной возможностью. 
 Высокий уровень формализации и математизации кибернетического знания позволял охватить общие структурные и динамические признаки в качественно разнородных системах управления. Но не в математике самой по себе, а в математическом обобщении того, что свойственно определенному аспекту реальности, коренились успехи кибернетики. 
 Задолго до кибернетики этот аспект стал объектом научного исследования, в частности психологического. Завоеванное научной мыслью на одном этапе становится предпосылкой ее достижений на последующем. К числу завоеваний относятся не только открытые законы, но и поставленные проблемы. В этом нетрудно убедиться, открыв "Кибернетику" американского математика Норберта Винера, стоявшего во главе того неформального "колледжа" ученых разных специальностей, который создал кибернетическую программу. Обсуждались такие вопросы, как создание вычислительной машины, способной обучаться, и в связи с этим рассматривались факторы выработки условного рефлекса и механизмы поведения крыс в лабиринте. Широко использовались представление о гештальте как целостном образе, который сохраняется постоянным при непрерывном изменении раздражителей, а также идея о том, что "хранимая в уме информация расположена на нескольких уровнях доступности".143 
 Модель предполагает знание об образце. Каркасом же психологического знания являются его основные категории. Они преломились с различной степенью адекватности и психологических концепциях, к которым и вынуждена была обратиться кибернетика. Без этого она не могла определить, что же именно следует моделировать с тем, чтобы охватить единой системой понятий управление и связь в организме и машине. Конечно, эта система никогда не приобрела бы позитивный смысл, если бы являла собой эклектическое соединение разнородных идей. Созданное в предшествующий период развития физиологических и психологических знаний вошло в кибернетику в преобразованном виде. Фундаментальные кибернетические представления о том, что работа исполнительного аппарата определяется осведомительной информацией, что информация организована в целостные структуры, между которыми существует отношение изоморфизма, что переработка информации происходит на различных уровнях доступности для сознания, – все эти положения имели разветвленную родословную. 
 В психологических концепциях кибернетика черпала не только проблемы, но также некоторые способы объяснения. Ведь перед ней стояла задача воспроизвести в технической системе такой важнейший признак поведения живых существ, как его целесообразность. Известно, что впервые строго причинная трактовка указанного признака была дана Дарвином. Но Дарвин исходил из эволюции вида: естественный отбор непрерывно сортирует великое множество особей, сохраняя случайно оказавшихся приспособленными. Для кибернетики же важно было понять, на чем базируется целесообразность деятельности отдельной системы – индивида, а не вида. 
 Над этим вопросом давно бились психологи, начиная от Торндайка, стремившиеся объяснить целесообразное поведение (типа решения проблемы), не прибегая к понятию о цели. В исследованиях Торндайка его экспериментальные кошки, пытавшиеся выбраться из "проблемного ящика", уже трактовались, по существу, как своего рода автоматы, поведение которых подчинено статистической детерминации. Реакция становится адаптивной (соответствующей цели) в результате ее отбора (являющегося "игрой случая") из множества других. Основываясь на изучении такого важнейшего аспекта поведения, как его целесообразность, кибернетика разработала ряд концепций, моделирующих именно этот аспект. Примером может служить экспериментальная модель лабиринта, в котором подопытное животное, шаг за шагом устраняя "тупики" (ошибочные ходы), вырабатывает нужную формулу реакции. Модель лабиринта из-за ее формальной простоты и в силу того, что многие разновидности задач (в том числе и задачи, явно относящиеся к творческим, например шахматные) могут быть описаны по ее типу, то есть типу перебора возможных шагов между "входом" и "выходом", стала центральной для кибернетических теорий поведения и мышления. 
 Столь же необычным было и представление о том, что причинной инстанцией являются наряду с внешними раздражителями уже заложенные в организме схемы или модели того, что должно быть достигнуто. Возможность существования подобных "целевых причин" первоначально не укладывалась в головах физиологов, привыкших представлять нервно-мышечную деятельность в терминах механического детерминизма. Лишь после того как возникла кибернетика, концепции которой позволили создать устройства, автоматически управляющие системами по принципу обратной связи на основе программы, содержащей "модель потребного будущего", стало очевидно, что "целевые причины" могут действовать и машине и что признать их в качестве причинного фактора вовсе не означает возвратиться в объятия телеологии. 
 Теоретические модели кибернетики работали не только в мышлении исследователей, но и в устройствах из металла и электронных ламп и полупроводников. Это значит, что они обладали способностью совершать реальные операции, изменять на практике мир, в котором живет человек. Способность же эта базировалась на совершенно особом "продукте", имя которому "информация". Во всех предшествующих учениях о животных как автоматах под автоматом понималась конструкция типа часового механизма. Орган, управляющий поведением, – головной мозг – мыслился в виде рефлекторно работающей машины, которая передает импульсы, идущие от органов чувств к мышцам. На место механических толчков или энергетических импульсов кибернетика поставила сигнал, несущий информацию о своем источнике. И это был огромный шаг вперед. 
 Слово "машина" веками служило образом, интегрировавшим два главных принципа: детерминизм и системность. 
 Книга Винера "Кибернетика" имела подзаголовок, точно выражавший основную идею: "управление и связь в животном и машине". 
 Тема объединения животного и машины интересовала ученых давно. Впервые она возникла, как мы знаем, в XVI веке в книге испанского врача Г. Перейры. В следующем веке появилось картезианское учение о животных как автоматах. Прошло еще сто лет, и другой врач, француз Ж. Ламетри, провозгласил, что машиной можно считать и самого человека, которого в те времена многие представляли как "несовершенное творение бога с бессмертной душой". 
 Подводя под общий знаменатель живой организм и машину, Винер понимал под машиной технические устройства совершенно иного типа, чем известные предшествующим поколениям. Но в винеровской формуле новым содержанием было наполнено не только понятие о машине. Появление электронных вычислительных машин, ставших материально-технической опорой кибернетики, поражало как реальными достижениями, так и открывшимися воистину фантастическими перспективами. На фоне технических достижений совершенно новыми казались только эти необычные машины, которых не могло представить воображение Декарта, Ламетри, Сеченова. Что же касается живых организмов, с которыми сопоставлялись машины, то они воспринимались неспециалистами в качестве давно знакомого предмета. Но это была иллюзия. Знание об организмах и их поведении претерпело к середине века не меньшие изменения, чем знание о машинах. Именно поэтому и стало возможным охватить и единой системе понятий столь разнородные классы объектов. Без представлений о гомеостазе, о саморегуляции функций, о сигнале и обратной связи в нервной системе, об адаптивном поведении и т.д. кибернетика была бы так же немыслима, как и без ее математических теорий и технических моделей. Системному изучению поведения по программам, заданным новым кибернетическим стилем мышления, были противопоставлены программы изучения личности как уникальной системы, каждая из которых являет собой особый мир. 
 Картина раздробленности психологии, возникшая в начале XX века под впечатлением конфронтации нескольких крупных школ, превратилась в фантастически пеструю мозаику множества микротеорий, оспаривающих друг у друга право на верность реальности и на способность продуктивно решать практические проблемы человеческой жизни. 
 Тем не менее не угасало стремление отстоять целостность предмета психологии как науки. Спасительным якорем представилось некоторым авторам обращение к метатеории систем. Гордон Олпорт стал одним из идеологов такого подхода. По видимости хаотичное скопление различных психологических концепций и моделей может быть, как он полагал, разделено на два глобальных течения психологической мысли. В одном течении доминирует установка на физический монизм и детерминизм. Это бихевиоризм, схема "стимул – реакция", ортодоксальный психоанализ, кибернетика, учение о гомеостазе и об условных рефлексах, теория информации, моделирование поведения по типу работы компьютера. 
 Другое течение считает, что человек сам участвует в определении своей судьбы. Сюда относятся: эго-психология, персонализм, экзистенциализм, концепция мотивов, укорененных в образе "Я" (таких, как уровень притязаний, жизненный стиль, самоактуализация и др.). Для всех этих теорий типична ориентация на будущее, на стремление к свободе, исполненное надеждой на реализацию личностных планов. 
 Психология знает многое как об одном, так и о другом. И о "механическом" (детерминистском) характере человеческих действий, описываемых реактивными моделями, и о "проактивной" самоактуализации личности, ее стремлении поддержать свое феноменологическое "Я" на возможно более высоком уровне. 
 Выход из этой критической для психологии как науки ситуации Олпорт усматривает в системном подходе, позволяющем соотнести понятия, описывающие зависимость человека от прошлого, с понятиями, говорящими об его неизбывной ориентации на будущее. 
 Такой подход требует трактовать систему поведения как открытую (а незамкнутую), интегрирующую "компьютерообразное" поведение со спонтанной активностью личности. 
 В разработке в таком духе принципа системности (Олпорт называет его "системным эклектизмом") усматривается перспектива преодоления контраверз и конфронтаций, препятствующих воссозданию целостности "картины человека". 
 
 9. Принцип развития. Основные характеристики принципа развития. 
 10. Соотношение филогенеза и онтогенезе.
 11. Финалистские концепции психического развития.
 12. Противоречие как источник развития.
Наряду с принципами детерминизма и системности важнейшее значение для конструирования психологии как науки, ориентированной на изучение объективных закономерностей личности человека и его психики, имеет принцип развития. Уже у Дж. Локка мы находим ясно выраженную генетическую точку зрения, и с этого времени с нею начинают считаться в психологии. Потому безосновательным представляется широко распространенное мнение о том, что только В.Вундт начал применять генетический принцип при изучении психических процессов. Любое явление, рассматриваемое психологом, может получить адекватное объяснение, если оно становится предметом изучения в его развитии. Это относится как к филогенетическим процессам, характеризующим психику животных, так и к онтогенезу животных и человека. Применительно к личности, важнейшим фактором ее развития является историогенез, то есть освоение культуры как важнейшей стороны накопленного человечеством социального опыта. Биологическое в развивающейся личности выступает в превращенной форме как социальное. 
При этом следует теоретически различать социализацию как процесс и результат освоения опыта (как культуры, так и антикультуры) и включение человека в систему образования, понимаемого в качестве целенаправленной и планомерно осуществляемой социализации в интересах человека и (или) общества, к которому он принадлежит. 
Социализация имеет стихийный характер и отличие от образования, предполагающего специальную педагогическую организацию. Не являются сколько-нибудь обоснованными попытки противопоставить обучение и воспитание как компоненты образовательного процесса. Нет такой формы обучения, которая бы имплицитно не включала бы в себя воспитательную функцию. В то же время, воспитывая человека, невозможно изъять из этого процесса элементы обучения. Так, формирование навыка становится базой для возникновения привычки, которая не может возникнуть сам по себе, вне того или иного момента обучения. 
В теоретическом плане представляет значительный интерес в качестве предмета обсуждения вопрос о соотношении обучения и развития (Ж.Пиаже, Д. Брунер и др.). Наиболее продуктивный подход к решению этой дискуссионной проблемы был предложен Л.С.Выготским, показавшим детерминированность развития процессами обучения, в более широком понимании – образования. 
Это не снимает вопроса о выяснении роли наследственного (биологического) фактора в его сопоставлении с культурно-историческими, социально-обусловленными детерминантами, среди которых важнейшее значение имеют процессы обучения. Биологическое и социальное, наследственное и благоприобретенное, и их определяющее значение на протяжении многих лет так или иначе становится исходным пунктом для построения различных теоретических конструкций, реализующих принцип развития (психоаналитические течения, бихевиоризм, необихевиоризм, концепция рекапитуляции Ст. Холла, теория конвергенции двух факторов В.Штерна и др.). 
В российской психологии принцип развития приобрел весьма своеобразный характер. Психология в послеоктябрьский период, "выбрав" особый путь своего становления, оказалась в стороне от мировой психологической науки. Этот "выбор" объяснялся конкретно-историческими причинами, и, в частности, тем, что может быть обозначено как применение учеными тактики выживания. Поскольку наука могла сохранить себя, только двигаясь в русле идей марксизма, ей приходилось в данной идеологической парадигме отыскивать то, что, с одной стороны, могло ей придать импульс для получения реального результата исследования, а с другой стороны, не противостоять официальным установкам властей. Эту возможность открывало, в частности, обращение к принципу развития, философские основы которого содержались в трудах Гегеля и оказались ретранслированными, в дальнейшем, Марксом и Энгельсом. 
Именно по этой причине в 20-е годы интенсивно проводились исследования в области сравнительной психологии, обращенной к филогенезу в животном мире (В.А.Вагнер, Н.Н.Ладыгина-Коте, Г.З.Рогинский, В.Н.Боровский и др.), а также и детской (возрастной психологии), интегрированной в комплекс педологических наук (Л.С.Выготский, П.П.Блонский, М.Я.Басов и др.). 
Таким образом, принцип развития, детерминирующий трактовку процессов фило- и онтогенеза, а следовательно, дающий возможность продолжить работу в ряде отраслей психологической науки, оказался "освящен грифом" диалектико-материалистической методологии. Обращение к принципу развития позволило психологам в Советской России не допустить полной изоляции науки от процессов, развертывающихся в мировой психологии. 
В работах как российских, так и зарубежных ученых принцип развития трактовался как взаимосвязь изменений психологических явлений и порождающих их причин. При этом принималась во внимание зависимость происходящих преобразований психических явлений от их включенности в целостную систему. 
Новообразования в ходе психического развития характеризовались: необратимостью изменений, их направленностью, закономерностью преобразований, их трансформацией от этапа к этапу развития, "надстраиванием" новых преобразований над предшествующими, имеющими не только количественные, но и прежде всего качественные параметры. Как выяснилось, наиболее продуктивен такой подход к построению теорий, обращенных к психическому развитию, в котором находятся в органичном сочетании идеи преемственности и качественного своеобразия ступеней (этапов, периодов, эпох) развития. 
Если до начала 70-х годов в психологии доминировала проблема развития психики, то в последующие десятилетия был осуществлен переход к решению вопроса о развитии личности человека, к построению соответствующей периодизации его этапов. Одним из вариантов решения этой проблемы стало обращение к возможностям социальной психологии. В качестве системообразующего начала был принят принцип деятельностного опосредствования, детерминирующий закономерности перехода от одного возрастного периода к другому. На этом основании была построена периодизация развития личности. 
Итак, принцип развития может и должен рассматриваться в единстве с двумя другими принципами построения психологической теории – детерминизма и системности. 
Развитие психики в филогенезе
Проблема развития психики представляла собой краеугольный камень всей психологии первой трети XX столетия. Для разработки этой проблемы лейтмотивом явилось обращение к эволюционным идеям Ч.Дарвина. 
И.М.Сеченов наметил задачу исторически проследить развитие психических процессов в эволюции всего животного мира. Исходя из того, что в процессе познания следует восходить от простого к сложному или, что то же, объяснять сложное более простым, но никак не наоборот, Сеченов считал, что исходным материалом для разработки психических фактов должны служить простейшие психические проявления у животных, а не у человека. Сопоставление конкретных психических явлений у человека и животных есть сравнительная психология, резюмирует Сеченов, подчеркивая большую важность этой ветви психологии; такое изучение было бы особенно важно для классификации психических явлений, потому что свело бы, вероятно, их многие сложные формы к менее многочисленным и простейшим типам, определив, кроме того, переходные ступени от одной формы к другой. 
Позднее, в "Элементах мысли" (1878) Сеченов утверждал необходимость разработки эволюционной психологии на основе учения Дарвина, подчеркивая, что великое учение Дарвина о происхождении видов поставило, как известно, вопрос об эволюции, или преемственном развитии животных форм, на столь осязательные основы, что в настоящее время огромное большинство натуралистов придерживаются этого взгляда и поэтому логически должны признать и эволюцию психологических деятельностей. 
А.Н.Северцов в книге "Эволюция и психика" (1922) анализирует форму приспособления организма к среде, которую он именует способом приспособления посредством изменения поведения животных без изменения их организации. Это приводит к рассмотрению различных типов психической деятельности животных в широком смысле этого слова. Как показал Северцов, эволюция приспособлений посредством изменения поведения без изменения организации пошла в дивергирующих направлениях по двум главным путям и в двух типах животного царства достигла своего высшего развития. 
В типе членистоногих прогрессивно эволюционировали наследственные изменения поведения (инстинкты), у их высших представителей – насекомых – образовались необыкновенно сложные и совершенные, приспособленные ко всем деталям образа жизни инстинктивные действия. Но этот сложный и совершенный аппарат инстинктивной деятельности является вместе с тем крайне косным: к быстрым изменениям животное приспособиться не может. 
В типе хордовых эволюция пошла по другому пути: инстинктивная деятельность не достигла очень большой сложности, но приспособление посредством индивидуального изменения поведения стало развиваться прогрессивно и значительно повысило пластичность организма. Над наследственной приспособляемостью появилась надстройка индивидуальной изменчивости поведения, 
У человека надстройка достигла максимальных размеров, и благодаря этому он, как подчеркивает Северцов, является существом, приспособляющимся к любым условиям существования, создающим себе искусственную среду – среду культуры и цивилизации. С биологической точки зрения нет существа, обладающего большей способностью к приспособлению, а следовательно, большим количеством шансов на выживание в борьбе за существование, чем человек. 
Эволюционный подход получил продолжение в трудах В.А.Вагнера, который приступил к конкретной разработке сравнительной, или эволюционной, психологии на основе объективного изучения психической жизни животных. 
Для понимания его принципиальной позиции интерес представляет статья "А.И.Герцен как натуралист" (1914). В ней Вагнер развивает идеи, намеченные в ряде ранних работ, раскрывает сущность критики Герценом как шеллингианства, пренебрегавшего фактами, так и эмпиризма, представителям которого хотелось бы относиться к своему предмету сугубо эмпирически, страдательно, лишь наблюдая его. Эти столкновения субъективизма, собственно для естествоведения ничего не сделавшего, с эмпиризмом и ошибочность обоих направлений увидели в ту эпоху, как считал Вагнер, только два великих писателя – Гёте и молодой Герцен. Вагнер приводит слова Герцена – "без эмпирии нет науки" – и в то же время подчеркивает, что за философской мыслью Герцен признавал не меньшую важность, чем за эмпиризмом. 
Вагнер писал о тех "патентованных ученых", которые ценят в науке только факты и не додумались, какую глубокую ошибку они совершают, уверяя, что теории гибнут, а факты остаются. "Факты изменяются в зависимости от теорий и в связи с ними". Факты описывал Линней, те же факты описывали Бюффон и Ламарк, но в их описании факты оказались иными. "Для понимания их... нужно... уметь пользоваться философским методом наведения. Нужно помнить, что рядом с расчленением науки, необходимым в интересах не познания истины, а приемов и методов изучения, существует высокий научный монизм, о котором писал Герцен".144 
В своих исследованиях, посвященных проблемам развития психики и построенных на богатейшем фактическом материале, Вагнер никогда не оставался "рабом факта", а нередко поднимался до "высшего научного монизма", как он именовал философский материализм Герцена. 
В своем труде "Биологические основания сравнительной психологии (Биопсихология)" (1910-1913) Вагнер противопоставляет и вопросах сравнительной психологии научному мировоззрению теологическое и метафизическое. 
Теологическое мировоззрение, окончательно оформившееся, по мнению Вагнера, у Декарта, заключалось в отрицании души у животных и представлении их в виде автоматов, хотя и более совершенных, чем всякая машина, сделанная человеком. Замечая, что это мировоззрение всего ближе соответствовало христианскому учению о бессмертии души, Вагнер заключает, что его современное значение ничтожно. Он не считает обоснованными попытками возродить теологическое мировоззрение на почве антидарвинизма, указывая, что такая точка зрения представляет собой рудимент когда-то могущественной теологической философии, видоизмененной и приспособленной к данным современных биологических исследований. 
Остатком прошлого является и метафизическое направление, которое пришло на смену теологическому. Вагнер называл метафизику родной сестрой теологии в ее воззрении на душу как самостоятельную сущность. Для современных метафизиков, писал Вагнер, типичны попытки примирить метафизику с наукой. Они уже не говорят о непогрешимости своих умозрений и пытаются доказать, что никакой противоположности между метафизическим и научным решениями "проблем духа и жизни" нет. Вагнер считает эти соображения бездоказательными, а примирение таким образом понимаемой им метафизики с наукой – делом невозможным и ненужным. 
Научный подход в истории проблемы развития психики характеризуется, по Вагнеру, столкновением двух противоположных школ. 
Одной из них присуща идея о том, что в человеческой психике нет ничего, чего не было бы в психике животных. Атак как изучение психических явлений вообще началось с человека, то весь животный мир был наделен сознанием, волею и разумом. Это, по его определению, "монизм ad hominern" (лат. – применительно к человеку), или "монизм сверху". 
Вагнер показывает, как оценка психической деятельности животных по аналогии с человеком приводит к открытию "сознательных способностей" сначала у млекопитающих, птиц и других позвоночных, потом у насекомых и беспозвоночных до одноклеточных включительно, затем у растений и, наконец, даже в мире неорганической природы. Так, возражая Э.Васману, который считал, что муравьям свойственны взаимопомощь в строительной работе, сотрудничество и разделение труда, Вагнер справедливо характеризует эти мысли как антропоморфизм.145 
Несмотря на ошибочность тех конечных выводов, к которым пришли многие ученые, проводя аналогию между действиями животных и людей, этот субъективный метод имел принципиальных защитников и теоретиков в лице В.Вундта, Э.Васмана и Дж.Романеса. Для Вагнера этот метод неприемлем даже с теми корректировками к нему, с теми рекомендациями "осторожно им пользоваться" и прочими оговорками, которые характерны для последних. "Ни теория Романеса, ни коррективы Васмана, – утверждает Вагнер, – не доказали научности субъективного метода. Я полагаю при этом, что неудача их попытки является следствием не недостатка их аргументации или неполноты их соображений, а исключительно неудовлетворительности самого метода, в защиту которого они, хотя и по разным соображениям, выступают".146 
Трудно назвать как в России, так и на Западе биолога или психолога, который в этот период с такой убедительностью и последовательностью разрушал бы веру в могущество субъективного метода, критиковал антропоморфизм в естествознании, как это делал Вагнер. Некоторым ученым он даже казался в этом отношении слишком резким и склонным к крайностям. 
Биолог Ю.Филиппченко, как будто сочувственно излагавший отрицательную оценку Вагнером "монизма сверху", был, однако, склонен, как и Васман, ограничиваться поверхностной критикой "ходячей психологии животных". Целиком отрицать метод аналогии нельзя, считал Филиппченко, и "без некоторого элемента аналогии с психикой человека" невозможна никакая психология животных. Он безоговорочно подписывался под словами Васмана: "Человек не обладает способностью непосредственного проникновения в психические процессы животных, а может заключать о них только на основании внешних действий... Эти проявления душевной жизни животных человек затем должен сравнивать с собственными проявлениями, внутренние причины которых он знает из своего самосознания".147 Далее Филиппченко утверждал, что необходимость подобных сравнений не отрицается и самим Вагнером, и приводил слова последнего о том, что объективная биопсихология для решения своих задач также пользуется сравнением психических способностей, но совершенно иначе как по материалу сравнения, так и по способу его обработки. Здесь, как видим, происходила подмена вопроса о возможности аналогии между психикой человека и психикой животных (что относится к проблеме методов сравнительной психологии) вопросом о сравнении психики животных и человека (что составляет предмет сравнительной психологии). Признавая необходимым сравнение психики человека и животных (без этого не было бы сравнительной психологии), Вагнер отрицал необходимость и возможность метода прямых аналогий с психикой человека в биопсихологии. 
Другое направление, противоположное "монизму сверху", Вагнер именовал "монизмом снизу". В то время как антропоморфисты, исследуя психику животных, мерили ее масштабами человеческой психики, "монисты снизу" (к их числу он относил Ж.Леба, К.Рабля и др.), решая вопросы психики человека, определяли ее, наравне с психикой животного мира, мерою одноклеточных организмов. 
Если "монисты сверху" везде видели разум и сознание, которые в конце концов признали разлитыми по всей вселенной, то "монисты снизу" повсюду (от инфузории до человека) усматривали только автоматизмы. Если для первых психический мир активен, хотя эта активность и характеризуется теологически, то для вторых – животный мир пассивен, а деятельность и судьба живых существ полностью предопределены "физико-химическими свойствами их организации". Если "монисты сверху" в основу своих построений клали суждения по аналогии с человеком, то их оппоненты видели такую основу в данных физико-химических лабораторных исследований. 
Таковы сопоставления двух основных направлений в понимании проблемы развития в психологии. Здесь схвачены принципиальные недостатки, которые для одного направления сводятся к антропоморфизму, субъективизму, а для другого – к зооморфизму, фактическому признанию животных, включая высших и даже человека, пассивными автоматами, к непониманию качественных изменений, характерных для высших ступеней эволюции, то есть в конечном счете к метафизическим и механистическим ошибкам в концепции развития. 
Вагнер поднимается до понимания того, что крайности в характеристике развития неизбежно сходятся: "Крайности сходятся, и потому нет ничего удивительного в том, что монисты "снизу" в своих крайних заключениях приходят к такому же заблуждению, к какому пришли монисты "сверху", только с другого конца: последние, исходя из положения, что у человека нет таких психических способностей, которых не было бы у животных, подводят весь животный мир под один уровень с вершиной и наделяют этот мир, до простейших включительно, разумом, сознанием и волей. Монисты "снизу", исходя из того же положения, что человек в мире живых существ с точки зрения психологической ничего исключительного из себя не представляет, подводят весь этот мир под один уровень с простейшими животными и приходят к заключению, что деятельность человека атакой же степени автоматична, как и деятельность инфузорий".148 
В связи с той критикой, которой подверг Вагнер воззрения "монистов снизу", необходимо коротко затронуть сложный вопрос об его отношении к физиологическому учению И.П.Павлова. Вагнер, отдавая Павлову должное (называет его "выдающимся по таланту") и сходясь с ним в критике субъективизма и антропоморфизма, тем не менее, считал, что метод условных рефлексов пригоден для выяснения разумных процессов низшего порядка, но недостаточен для исследования высших процессов. Он стоял на том, что рефлекторная теория, оказываясь недостаточной для объяснения высших процессов, в такой же мере недостаточна и для объяснений основного материала сравнительной психологии – инстинктов. Физиологический механизм инстинкта пока неизвестен и не может быть сведен к безусловному рефлексу – таков его вывод. 
При этом Вагнер не утрачивал детерминистической последовательности, трактуя инстинктивные действия в качестве наследственно фиксированной реакции на сумму внешних воздействий, и вместе с тем не отрицал, что в основе всех действий лежат рефлексы. Считая, что между инстинктами и разумными способностями непосредственной связи нет, Вагнер видит их общее рефлекторное происхождение. Действия инстинктивные и разумные восходят к рефлексам – в этом их природа, их генезис. Но он не приемлет механического сведения инстинктов к рефлексу. Здесь Вагнер касается исходного пункта разногласий, характерных для того времени, – вопроса о возможности или невозможности сведения сложных явлений к их составляющим. "В таком утверждении (что все это в сущности явления одного рода. – А.П.)... нет ничего неправдоподобного; но вопрос-то не в том, содействует ли такой способ решения задачи познанию истины или тормозит это познание".149 "Не ясно ли, – продолжает он, – что лишь идя... путем различения предметов и их анализа, мы можем подойти к выяснению истинной природы этих вещей, что всякие иные пути, стремящиеся под предлогом кажущейся однородности явлений отмахнуться от реального их различия, представляют недопустимую методологическую ошибку... Доказывать, что инстинкты представляют собой только рефлексы, не более основательно, чем доказывать, что крыло бабочки, дракона, птицы и аэроплана суть явления одного и того же рода. Они действительно однородны в качестве приспособления к полету, но совершенно разнородны по существу. То же и рефлексы с инстинктами, явления эти, сточки зрения приспособленности, однородны: и те и другие наследственны, и те и другие нецелепонимательны. Но утверждать на основании частичных признаков сходства, что явления эти однородны по существу, полагать, что, изучив механизм рефлексов, мы можем познать инстинкты, то есть установить законы их развития и отношения к разумным способностям, законы их изменения и образования, – это так демонстративно расходится с фактами, что настаивать на противном едва ли основательно".150 
Вагнер поднимается здесь до диалектического понимания отношений между рефлексами и инстинктами (рефлексы и инстинкты и однородны, и неоднородны, однородны в одном и разнородны в другом). Выше мы отмечали, что сточки зрения Вагнера инстинкты (как и "разумные действия") имеют своим источником рефлексы. Он, таким образом, различает вопрос о происхождении инстинктов и разума (здесь он на позициях рефлекторной теории) и о сведении психических способностей к рефлексам (здесь он против механицизма рефлексологов). Эта трудная проблема постоянно возникает в истории психологии, оставляя верным диалектическое решение вопроса. Это единственный проход между Сциллой субъективизма и Харибдой механицизма (отказ от признания рефлекторного происхождения разума и инстинкта – союз с субъективизмом; сведение психики к рефлексам – союз с механицизмом). 
В последней, оставшейся неопубликованной работе "Сравнительная психология. Область ее исследования и задачи" Вагнер вновь обращался к проблеме инстинкта, формулируя теорию колебания инстинктов (теорию флуктуации). 
Продолжая подчеркивать рефлекторное происхождение инстинктов, он еще раз оговаривает иной подход к их генезису, нежели тот, который был присущ исследователям, линейно располагавшим рефлекс, инстинкты и разумные способности, как у Г.Спенсера, Ч.Дарвина, Дж.Романеса: рефлекс – инстинкт – разум, или как у Д.Г.Льюиса и Ф.А.Пуше: рефлекс – разум – инстинкт (в последнем случае разум подвергается редукции). По Вагнеру, здесь наблюдается расхождение психических признаков: 

Для понимания образования и изменения инстинктов он использует понятие видового шаблона. Инстинкты, по словам Вагнера, представляют не стереотипы, которые одинаково повторяются всеми особями вида, а способность, неустойчивую и колеблющуюся в определенных наследственно фиксированных пределах (шаблонах), для каждого вида своих. Понимание инстинкта как видового шаблона, который наследственно образуется на длинном пути филогенетической эволюции и который, однако, не является жестким стереотипом, привело Вагнера к выводу о роли индивидуальности, пластичности и вариабельности инстинктов, о причинах, вызывающих новообразования инстинктов. Он указывает, что, помимо генезиса путем мутаций (путь к образованию типически новых видов признаков), возможен генезис путем флуктуации. Последний лежит на путях приспособления к изменяющимся условиям. 
Вагнер далек от представления о том, что особь может, к примеру, вить гнездо по-разному, по своему усмотрению, как полагали представители классической зоопсихологии. Инстинкт особи индивидуален в том смысле, что соответствует данному колебанию, или, лучше сказать, индивидуален в пределах видового шаблона (трафаретен для вида, индивидуален для особи). Совокупность колебаний инстинкта всех особей вида образует наследственно фиксированный шаблон с более или менее значительной амплитудой колебаний. Теория колебания инстинктов является ключом к выяснению генезиса новых признаков. Факты свидетельствуют, считал Вагнер, что в тех случаях, когда отклонение колебания от типа зайдет за пределы его шаблона, то оно становится в условия, при которых может положить начало возникновению новых признаков, если признак этот окажется полезным и даст некоторые преимущества и борьбе за существование (вследствие чего и будет поддержан естественным отбором). 
Не могли не вызывать отрицательного отношения у Вагнера попытки отдельных физиологов, к которым относились в этот период некоторые павловские сотрудники (Г.П.Зеленый и др.), соединить метафизику с физиологией. Он писал, что физиологи, очутившись в чуждой им области отвлеченных соображений, нередко забираются в такую гущу метафизики, что можно лишь недоумевать над тем, как могут совмещаться в одном мозгу столь противоположные способы мышления. 
Отрицательную реакцию вызвала у Вагнера трактовка зоопсихологии как науки сплошь антропоморфистской и субъективистской, разделявшаяся многими физиологами и самим Павловым. В этот период зоопсихолог для Павлова – тот, кто "хочет проникать в собачью душу", а всякое психологическое мышление есть "адетерминистическое рассуждение". В самом деле, в те годы, когда Павлов разрабатывал основные положения своего учения о физиологии высшей нервной деятельности, а Вагнер – биологические основания сравнительной психологии, И.А.Сикорский писал, как о чем-то само собой разумеющемся, об "эстетических чувствах" рыб, о "понимании музыки" у амфибий, об "интеллектуальных упражнениях" попугаев, о "чувстве благоговения у быков". Подобный антропоморфизм был в равной мере чужд как Павлову, так и Вагнеру. 
Субъективные расхождения Павлова и Вагнера исторически объясняются трудностью решения многих философских проблем науки, и прежде всего проблемы детерминизма. В результате один из них (Вагнер) неправомерно связывал другого с чисто механистической физиологической школой, а другой (Павлов) так же неправомерно не делал никаких исключений для зоопсихологов, стоящих на антиантропоморфистских позициях. 
Объективную общность позиций Павлова и Вагнера подметил еще Н.Н.Ланге. Критикуя психофизический параллелизм, или "параллелистический автоматизм", физиологов-механицистов, Н.Н.Ланге выдвинул аргументы, заимствованные из эволюционной психологии. Он указывал, что "параллелистический автоматизм" не может объяснить, каким образом и почему развилась психическая жизнь. Если эта жизнь не оказывает никакого влияния на организм и его движения, то теория эволюции оказывается неприменимой к психологии. "Эта психическая жизнь совершенно не нужна организму, он мог бы так же действовать и при полном отсутствии психики. Если же мы придаем психической жизни биологическую ценность, если в развитии ее видим эволюцию, то эта психика уже не может быть бесполезной для самосохранения организма".151 
В своей "Психологии" Ланге отделяет взгляды Павлова от механистической системы "старой физиологии" и показывает, имея в виду школу Павлова, что в "самой физиологии мы встречаем ныне стремление к расширению старых физиологических понятий до их широкого биологического значения. В частности, такой переработке подверглось понятие о рефлексе – этой основе чисто механического толкования движений животного".152 
Таким образом, Ланге уже тогда увидел, что механистическая концепция рефлекса, восходящая к Декарту, подвергается переработке в павловском учении об условных рефлексах. "Знаменитые исследования проф. Павлова относительно рефлекторного выделения слюны и желудочного сока, – пишет Ланге, – показали, какие разнообразные, в том числе и психические, факторы оказывают свое влияние на эти рефлексы. Прежнее упрощенное понятие о рефлексе как о процессе совершенно независимом от психики оказывается, в сущности, догматичным и недостаточным"153 Ланге справедливо сближает Павлова не с физиологами-механицистами, а с биологами-эволюционистами. 
Критикуя антропоморфизм и зооморфизм в сравнительной психологии, Вагнер разработал объективные методы изучения психической деятельности животных. Исходя из генетического родства животных форм, натуралист-психолог, по мнению Вагнера, должен сравнивать психические проявления данного вида с таковыми не у человека, а у ближайших в эволюционном ряду родственных форм, от которых это сравнение можно вести и далее. Основные зоопсихологические труды Вагнера построены на применении этого объективного метода и являются свидетельством его плодотворности. 
Сравнительно-генетический подход к проблемам психологии вызвал непреходящий интерес к идеям и трудам В.А.Вагнера у Л.С.Выготского. Знакомство с неопубликованной перепиской этих двух ученых (к сожалению, письма Вагнера к Выготскому не сохранились, и об их содержании можно судить лишь по ответам последнего) свидетельствует об огромном влиянии, которое оказывал Вагнер на своего молодого коллегу. 
Задавшись целью проследить происхождение и развитие психических функций, Выготский обращается к трудам Вагнера. Именно у него Выготский находит положение о признании "центральным для выяснения природы высших психических функций, их развития и распада", понятия "эволюции по чистым и смешанным линиям". Появление новой функции "по чистым линиям", то есть возникновение нового инстинкта, который оставляет неизменной всю прежде сложившуюся систему функций, – это основной закон эволюции животного мира. Развитие функций по смешанным линиям характеризуется не столько появлением нового, сколько изменением структуры всей прежде сложившейся психологической системы. В животном мире развитие по смешанным линиям крайне незначительно. Для человеческого же сознания и его развития, как показывают исследования человека и его высших психических функций, подчеркивает Выготский, на первом плане стоит не столько развитие каждой психической функции ("развитие по чистой линии"), сколько изменение межфункциональных связей, изменение господствующей взаимозависимости психической деятельности ребенка на каждой возрастной ступени. "Развитие сознание в целом заключается в изменении соотношения между отдельными частями и видами деятельности, в изменении соотношения между целым и частями".154 
Роль наследственности и среды в психическом развитии
Проблема развития личности и психики ребенка в 20-х и начале 30-х годов XX века входила в компетенцию педологии – науки о детях. В силу различных причин (политических, идеологических и др.) в середине 30-х годов произошел разгром педологии, начало которому положило постановление ЦК ВКП (б) от 4 июля 1936 года "О педологических извращениях в системе наркомпросов". Педология была объявлена лженаукой, а педологи лжеучеными. 
Последствия уничтожения педологии надолго затормозили развитие психологической науки, ее теории и прикладных отраслей.155 
В газете "Правда" от 5 июля 1936 года можно было прочитать: "Контрреволюционные задачи педологии выражались в ее "главном" законе – фаталистической обусловленности судьбы детей биологическими и социальными факторами, влиянием наследственности и какой-то неизменной среды". 
Этот подход получил дальнейшее развитие: "Антимарксистские утверждения педологов полностью совпадали с невежественной антиленинской "теорией отмирания школы", которая также игнорировала роль педагога и выдвигала решающим фактором обучения и воспитания влияние среды и наследственности".156 
Были ли основания обвинять педологию в признании фатальной роли наследственности и социальной среды для развития психики и личности ребенка и игнорирования роли школы? 
Если в 20-е годы в некоторых работах педологов можно найти отдельные высказывания, позволяющие говорить о подобных ошибочных заключениях, то уже с начала 30-х годов нет каких-либо серьезных данных для утверждения такого рода. Более того, до 1936 года ведущие педологи подвергли критике ошибочные оценки роли наследственности и среды и предложили формулировки, которые в основном достаточно точно характеризуют факторы психического развития и не могут вызвать принципиальных возражений и в настоящее время. 
С целью подтверждения предложенных нами выводов, мы считаем возможным дословно процитировать соответствующий раздел учебника "Педология", авторами которого были Г.А.Фортунатов и М.В.Соколов, "Роль наследственности и приобретенного в развитии ребенка" (написан Г.А.Фортунатовым в 1934-1935 годах, а книга вышла из печати в 1936 году).157 
Г.А. Фортунатов пишет: 
"Перейдем к вопросу об основных закономерностях возрастного развития ребенка. 
Прежде всего необходимо уяснить себе, чем это развитие определяется, какую роль в развитии ребенка играют наследственные задатки, какое влияние на развитие оказывает социальная среда. 
На все эти вопросы представители различных научных направлений дают различные ответы; необходимо в них критически разобраться. 
Многие западные ученые считают, что развитие ребенка целиком определяется его наследственностью. Согласно этой теории, все наиболее существенные качества человеческой личности заложены уже в зародышевых клетках родителей (в генах). Характерные свойства, таким образом, биологически предопределены. Конечно, не предполагается, что сложнейшие психические функции заключены в генах как какие-то готовые качества; имеются в виду только их задатки; но развитие личности понимается как самораскрытие, саморазвертывание этих задатков. Среда может способствовать этому саморазвитию или задерживать его, но внести сколько-нибудь существенные качественные изменения она якобы не может. 
По этой теории, потребности, симпатии, интересы ребенка развиваются и формируются по таким же законам, как развивается яйцо. 
Развитие цыпленка в яйце есть органический процесс, подчиненный чисто биологическим законам. Развитие личности в этом понимании является также процессом чисто биологического созревания. 
Выше мы уже говорили о недопустимости такого отождествления. Ребенок является существом, живущим в созданной людьми среде; он неразрывно связан с этой средой семьей, детским садом, школой. Несомненно, что наследственностью нам даны некоторые задатки, но не может быть и речи об их самостоятельном, независимом от среды саморазвитии в заранее предопределенном направлении. В различных социальных условиях эти задатки могут не только развиваться в большей или меньшей степени; одни и те же наследственные задатки, например у двух однояйцевых близнецов, в разных условиях обучения и воспитания могут развиваться в разных направлениях и дать в конечном итоге разные качества. 
Иной подход к этому вопросу мы видим в другом научном лагере. К этому лагерю принадлежит целый ряд буржуазных ученых; особенным распространением эта точка зрения пользовалась в советской педологии на ранних этапах ее развития. Заключается эта точка зрения в следующем. 
Борясь против теорий об отрыве личности от социальной среды, против недооценки этой среды, многие советские педологи поставили вопрос диаметрально противоположно: среда в их понимании стала всесильной, ребенок же при рождении являлся как бы чистой доской. Что будет написано на этой доске – целиком ставилось в зависимость от среды. Все качества личности, за исключением того ничтожного багажа, с которым ребенок появляется на свет, целиком рассматривались как приобретенные, как прямой результат среды и воспитания; наследственные задатки совершенно не учитывались. Сам процесс развития рассматривался как процесс пассивного приспособления к окружающей среде. Ребенок как бы отражал в себе среду, рассматривался как простая копия, слепок со среды. Активность ребенка, его сознание, его меняющееся отношение к среде оставались в полном пренебрежении. Какова среда, таков и ребенок, при одинаковой среде и дети все должны быть одинаковыми – так короче всего можно сформулировать эту точку зрения. 
Эта точка зрения казалась авторам оптимистической, так как она открывала широкий простор влияниям среды и воспитания. Очень легко, казалось, "на заказ" создавать желаемый тип ребенка, не встречая препятствий ни со стороны наследственных задатков, ни со стороны возрастных возможностей. Стиралось качественное отличие ребенка от взрослого; казалось, что из ребенка сразу можно сделать хорошего производственника и сознательного коммуниста – стоит только соответствующим образом его воспитать. По существу же такая постановка вопроса приводит к глубоко пессимистическим положениям: ребенок в сущности является покорной жертвой внешних сил и при плохих условиях воспитания неминуемо должен погибнуть; каким образом угнетение могло порождать борцов и революционеров – с этой точки зрения – становится непонятным. 
В условиях нашей советской действительности переоценка роли среды и недоучет возрастных возможностей ребенка толкали на то, чтобы ставить себе неосуществимые воспитательные задачи. Пытались включать ребенка-дошкольника в выполнение промфинплана, найти ему место на производстве; возлагали на школьника чрезмерную общественную нагрузку и при этом игнорировали организованный учебный процесс, школу и т.п. Все это являлось практическим отражением неверных теоретических установок, и там и здесь не учитывалась школа. 
Мы рассмотрели две противоположные теории, объясняющие значение среды и наследственности, социальных и биологических влияний в развитии ребенка. Обе оказались неприемлемыми. Нужно отметить и попытку создать из этих двух крайних точек зрения одну промежуточную. Попытка эта принадлежит немецкому ученому В.Штерну. "Если из двух противоположных точек зрения каждая может опереться на серьезные основания, то истина должна заключаться в соединении обеих", – говорит Штерн. 
Штерн рассматривает наследственное и приобретенное в развитии ребенка как две силы, два фактора, противостоящие друг другу. Душевное развитие Штерн рассматривает "как результат конвергенции, схождения, скрещивания", то есть механического сцепления. 
Нас никак не может удовлетворить и эта "промежуточная" точка зрения. Среда и наследственность не должны рассматриваться как две силы, действующие наличность независимо друг от друга; как образно говорит американский педолог Гезелл, развитие не есть "марионетка, управляемая дерганием двух ниточек". Развитие есть процесс, в котором социальное и биологическое диалектически неразрывны. Нельзя представлять себе влияния среды как внешние наслоения, из-под которых можно вышелушить внутреннее, неизменное биологическое ядро. 
Наследственно обусловленные задатки человека непрерывно изменяются и преобразуются в процессе социального развития. Но и приобретенные качества строятся на известной биологической основе, без которой немыслимо было бы развитие. Каждая следующая ступень развития включает в себя все предыдущие и строится, таким образом, на непрерывно изменяющейся основе. Биологическое в его первоначальном чистом виде перестает существовать, оно подчинено социальному, изменено им, и выделить его "в чистом виде" не представляется возможным. Точно так же и влияния среды не являются простыми, механическими напластованиями. Среда направляет развитие, но одна и та же среда влияет по-разному, в зависимости от того, как ребенок ее воспринимает, осознает, как он научился действовать в этой среде на предшествующих стадиях своего развития и что он представляет собой в физическом отношении. Решающими во влияниях среды на развитие ребенка являются школа и школьный педагогический процесс".
Явно не требуется дополнительных пояснений для того, чтобы подчеркнуть тенденциозность и лживость обвинений педологии в фатализации наследственности и среды как факторов психического развития. Труды Л.С.Выготского, П.П.Блонского, М.Я.Басова, М.М.Рубинштейна, Г.А.Фортунатова, проходившие в 20-е годы "по разряду педологии", реализовали принцип развития психики и личности в последующие годы. Они образовали фундамент построения психологической теории. 
Развитие психики и развитие личности. 
Проблема ведущей деятельности
Проблема развития ребенка становится приоритетной для российской психологии начиная с 30-х годов. Однако общие теоретические аспекты возрастной психологии до сих пор остаются дискуссионными. 
В традиционном подходе к этой проблеме не различалось развитие личности и развитие психики. Между тем подобно тому, как личность и психика являются не тождественными, хотя и находятся в единстве, так и развитие личности и развитие психики образуют единство, но не тождество (не случайно возможно словоупотребление "психика, сознание, самосознание личности", но, разумеется, не "личность психики, сознания, самосознания"). 
Так, аттракция (привлекательность субъекта для другого человека в условиях межличностного восприятия) трактуется в психологии как характеристика личности субъекта. Однако аттракция не может рассматриваться как характеристика его психики хотя бы потому, что он привлекателен для других и именно там, в психике этих людей, осознанно или неосознанно, складывается специфическое эмоциональное отношение к нему, как к привлекательному человеку, формируется соответствующая социальная установка. Для того чтобы изучить механизм аттракции, психолог должен принять во внимание особенности психики самого субъекта. Но это ничего не даст, если нам неизвестна ситуация, те реальные предметные отношения людей, в которых зарождается, проявляется и оценивается другими его привлекательность. Между тем эти реальные отношения складываются не во внутреннем пространстве его психики, а в межличностных связях, субъектом которых является человек как личность. 
Самый изощренный, психологический анализ, обращенный исключительно к интраиндивидным, собственно психическим характеристикам человека, например к его мотивационно-потребностной сфере, не откроет для нас, почему он в одних сообществах оказывается привлекательной, а в других – отвратительной личностью. Для этого необходим психологический анализ этих сообществ, и это становится существенным условием понимания личности человека. 
Признание того, что понятия "личность" и "психика" не могут при всем их единстве мыслиться как тождественные, не является очевидным. Начало методологическому рассмотрению идеи о тождестве личности и психики (сознания) содержится имплицитно в трудах некоторых психологов. Начало этому положил Э.В.Ильенков, который считал необходимым "искать разгадку "структуры личности" в пространстве вне органического тела индивида и именно поэтому, как ни парадоксально, во внутреннем пространстве личности. В этом пространстве сначала возникает человеческое отношение к другому индивиду (именно как реальное, чувственно-предметное, вещественно-осязаемое отношение, "внутри" тела человека никак не заложенное), чтобы затем – вследствие взаимного характера этого отношения – превратиться в то самое "отношение к самому себе", опосредствованное через отношение к "другому", которое и составляет суть личностной – специфически человеческой – природы индивида. Личность поэтому и рождается, возникает (а не проявляется!) в пространстве реального взаимодействия по меньшей мере двух индивидов, связанных между собой через вещи и вещественно-телесные действия с ними... Это именно реальное отношение, отношение двусторонне-активное, а не "отношение", как и каким оно представлено в системе самочувствий и самомнений одного из участников этого диалогического взаимодействия...". 
"Личность не внутри "тела особи", а внутри "тела человека", которое к телу данной особи никак не сводится, не ограничивается его рамками..." 
Итак, личность заключена не только внутри "тела особи", "внутри органического тела индивида", ее нельзя толковать как естественно-природное образование. 
Можно в подробностях описать психические качества, процессы и состояния героя или злодея, но вне деяний, ими совершаемых, никто из них как личность перед нами не предстанет. Деяния же могут быть совершены только в сообществе людей, в реальных социальных отношениях, которые и творят, и сохраняют его как личность. 
Теоретически недопустимое неразличение понятий "личность" и "психика" оказалось одной из основных причин деформации некоторых исходных принципов понимания движущих сил развития личности. 
Л.С.Выготским (1930) была сформулирована идея социальной ситуации развития, "системы отношений между ребенком данного возраста и социальной действительностью как "исходного момента" для всех динамических изменений, происходящих в развитии стечение данного периода и определяющих целиком и полностью те формы и тот путь, следуя по которому ребенок приобретает новые и новые свойства личности". 
Этот тезис Выготского принят как важнейший теоретический постулат концепции развития личности. В педагогической и возрастной психологии он не только никогда не опровергался, но и постоянно использовался как основополагающий (Л.И.Божович). Однако рядом с ним, а в дальнейшем фактически и вместо него в качестве исходного момента для объяснения динамических изменений в развитии фигурирует принцип "ведущего типа деятельности" (А.Н.Леонтьев, Д.Б. Эльконин, В.В.Давыдов и др.). 
В.В.Давыдов считает, что "социальная ситуация развития – это прежде всего отношение ребенка к социальной действительности. Но именно такое отношение и реализуется посредством человеческой деятельности. Поэтому вполне правомерно в этом случае использовать термин "ведущая деятельность" как синоним термина "социальная ситуация развития"". 
Между тем если отношение ребенка к социальной действительности, что, по Л.С.Выготскому, и есть "социальная ситуация развития", реализуется "посредством человеческой деятельности", то без некоторого насилия над логикой само оно, очевидно, не может быть обозначено как "ведущая деятельность". 
Тот факт, что социальное отношение реализуется посредством деятельности, представляется бесспорным, но сколько-нибудь очевидной связи понятия "социальная ситуация развития" и понятия "ведущая деятельность", впервые сформулированного в 40-е годы А.Н.Леонтьевым, здесь пока не прослеживается. 
Что же такое "ведущая деятельность" и какую роль она играет в развитии личности? 
По А.Н.Леонтьеву, "ведущая деятельность – это такая деятельность, развитие которой обусловливает главнейшие изменения в психических процессах и психологических особенностях личности на данной стадии его развития". "Жизнь или деятельность в целом не складывается, однако, механически из отдельных видов деятельности. Одни виды деятельности являются на данном этапе ведущими и имеют большее значение для дальнейшего развития личности, другие – меньшее. Одни играют главную роль в развитии, другие – подчиненную". 
Выдвижение на первый план психологии развития личности проблемы "ведущей деятельности" или "ведущего типа деятельности" имеет свои объективные причины, обусловленные "надсознательным" процессом формирования категориального и понятийного строя психологической науки. В период, когда закладывались основы советской психологической науки, детская психология имела достаточно четко выраженную когнитивную ориентацию, обусловленную освоением марксистских идей (теория отражения). Исключительный по своей значимости вклад в выяснение конкретных механизмов и закономерностей развития перцептивных, мнемических и интеллектуальных процессов внесли работавшие в то время психологи, изучавшие развитие высших психических функций: логическую память, воображение, понятийное мышление (Л.С.Выготский); память и мышление (П.П.Блонский, А.Н.Леонтьев, П.И.Зинченко, Л.В.Занков, А.А.Смирнов); мышление (С.Л.Рубинштейн, Г.С.Костюк, А.А.Люблинская, Н.А.Менчинская, Л.А.Венгер и др.); интеллект и речь (А.Р.Лурия); способности (Б.М.Теплов, Н.С.Лейтес); внимание (Н.Ф.Добрынин); восприятие (Б.Г.Ананьев, А.В.Запорожец, В.П.Зинченко); учебную деятельность (Д.Б.Эльконин, В.В.Давыдов) и т.д. Совершенно очевидно, что теория развития психики затачивалась на оселке экспериментального исследования именно когнитивных процессов. 
Значение воли и аффекта никто не отрицал, но их теоретико-эмпирическое изучение не могло идти ни в какое сравнение с масштабом изучения познавательной деятельности. Тем более, на протяжении многих лет (30-60-е годы) в тени оставались социально-психологические аспекты изучения развития личности. 
Предложенное А.Н.Леонтьевым понимание личности как системного социального качества индивида (1975) осваивается психологией лишь в 80-е годы и фактически не резонирует в возрастной психологии, хотя для этого были возможности уже после первой публикации его статей в журнале "Вопросы философии" (1972, 1974), ставших основой для написания соответствующих глав книги "Деятельность. Сознание. Личность". Не была осмыслена для разработки теории возрастного развития личности важнейшая и весьма конструктивная идея А.Н.Леонтьева о том, что "многообразные деятельности субъекта пересекаются между собой и связываются в узлы объективными общественными по своей природе отношениями, в которые он необходимо вступает. Эти узлы, их иерархия и образуют тот "таинственный" центр "личности", который мы называем "Я"; иначе говоря, центр этот лежит не в индивиде, не за поверхностью его кожи, а в его бытии". 
Таковы объективные причины невольной подмены понятий, а по существу, последовательного сведения развития личности к развитию психики, а развития психики – к развитию перцептивных, мнемических и интеллектуальных процессов. 
В этом контексте становится понятным выдвижение на первый план в качестве основного фактора развития "ведущего типа деятельности". Действительно, для формирования когнитивных процессов основным фактором ("ведущим типом деятельности"), обусловливающим развитие в дошкольном возрасте, является преимущественно игровая деятельность, в которой формируются воображение и символическая функция, обостряется внимание, а в школьном возрасте (от первого класса до последнего, а не только в начальной школе) учебная деятельность, связанная с усвоением понятий, навыков и умений, оперированием с ними (обучение ведет за собой развитие, по Л.С.Выготскому). Конечно, если свести развитие личности к развитию психики, а последнее – к развитию когнитивных процессов, то в результате этой двойной редукции можно было обозначить, как это и зафиксировано в психолого-педагогической литературе, игру и учение как "ведущие типы деятельности" для развития целостной человеческой личности. Но теоретическая несостоятельность подобного подхода, приобретшего характер истины, не требующей доказательств, слишком очевидна. 
Детская психология не располагает никакими экспериментальными доказательствами того, что можно выделить один тип деятельности как ведущий для развития личности на каждом возрастном этапе, например в дошкольном возрасте или в трех школьных возрастах. Для получения убедительных доказательств было необходимо провести ряд специальных экспериментальных процедур и значительное количество исследований внутри каждого возрастного периода, имеющих своим предметом сравнение (по "горизонтали" – возрастного среза и по "вертикали" – возрастного развития) реальной значимости каждого из многочисленных типов деятельности, в которые вовлечены дети, для развития их личности. Масштабы и методические трудности решения такой задачи превосходят возможности воображения исследователя. 
В результате доказательства были заменены утверждениями, субъективный характер которых легко обнаруживается при простом их сопоставлении. Так, например, в качестве ведущей деятельности для дошкольного возраста была названа игровая деятельность (А.Н.Леонтьев, Д.Б.Эльконин, В.В.Давыдов), общение (М.И.Лисина), детское художественное творчество (М.С.Каган), для подросткового возраста – интимно-личное общение (Д.Б.Эльконин), учебная деятельность (Д.Б.Эльконин, А.Коссаковски), познание, переходящее в ценностно-ориентационную деятельность (М.С.Каган). 
В теоретическом плане необходимо вернуться к исходному для психологии понятию Л.С.Выготского "социальная ситуация развития", не подменяя его понятием "ведущий тип деятельности". Определяющим развитие личности является деятельностно-опосредствованный тип взаимоотношений, складывающийся у нее с референтными, находящимися на различных уровнях развития в этот период группами и лицами, и взаимосвязями деятельностей, которые задают эти референтные группы, общением в них, а не монополия "ведущего типа деятельности" (предметно-манипулятивной или игровой, или учебной и т.д.). (См. главу 11 "Категория общения".) 
Это конкретизирует и на экспериментальном материале подтверждает с позиций деятельностного подхода к личности положение Л.С.Выготского о "социальной ситуации развития как отношении между ребенком и социальной средой". Отношения у одних, к примеру, подростков могут опосредствоваться учебной деятельностью в классе, спортивной – в волейбольной команде, у других, напротив, противоправной деятельностью в криминальной "группировке". А.Г.Асмолов считает, что "деятельность определяет личность, но личность выбирает ту деятельность, которая ее определяет". И далее: "...ведущие деятельности не даны ему (подростку. – А.П.), а заданы конкретной социальной ситуацией развития, в которой совершается его жизнь". 
Итак, следует различать два подхода к развитию личности. Первый, собственно психологический – что уже есть у развивающейся личности и что может быть в ней сформировано в данной конкретной социальной ситуации развития. В рамках этого подхода понятно, что в пределах одного и того же возраста различные по типу деятельности не даны изначально личности в тот или иной период, а активно выбраны ею в группах, различающихся между собой по уровню развития. Второй, собственно педагогический подход – что и как должно быть сформировано в личности, чтобы она отвечала социальным требованиям. В рамках этого подхода некоторая социально-одобряемая деятельность всегда выступает как: ведущая для развития личности, опосредствуя ее отношения с социальной средой, общение с окружающими, конституируя "социальную ситуацию развития". Однако это не будет один "ведущий тип деятельности" для каждого возраста. 
Развитие личности не может и не должно на каждом возрастном этапе определяться всего лишь одним "ведущим типом деятельности". В подростковом и раннем юношеском возрасте развитие интеллекта обеспечивается учебной деятельностью, и для этой цели она является ведущей; социальная активность задается деятельностью, обеспечивающей адаптацию в различающихся группах; физическое совершенство – спортивной деятельностью; нравственное развитие – взаимодействием с референтными лицами, дающими возможность подростку осваивать образцы поведения. Очевидно, что чем больше расширяются социальные связи, тем более они перекрещиваются между собой. 
Задача развития личности не предполагает необходимости для того или иного возрастного периода и соответственно для каждого ребенка данной возрастной группы выделить одну-единственную ведущую деятельность как личностнообразующую, оставив за другими роль ее сателлитов. В противном случае нельзя не опасаться, что будет происходить однобокое формирование личности, что возникнет некая гипертрофия одной из ее сторон, тормозящая развитие и противоречащая ее гармонизации. 
В качестве личностнообразующей ведущей деятельности на каждом возрастном этапе необходимо сформировать комплексную многоплановую деятельность или, точнее, динамическую систему деятельностей, каждая из которых решает свою специальную задачу, отвечающую социальным ожиданиями, и в которой нет оснований выделять ведущие или же ведомые компоненты. 
Все сказанное уже имплицитно содержит отрицание предложенной Д.Б.Элькониным возрастной периодизации, основанной на поочередной смене "ведущих деятельностей", якобы в одном возрастном периоде обеспечивающих преимущественное развитие мотивационно-потребностной сферы, а на сменяющем его этапе – операционно-технический. 
Эта гипотеза еще в 1979 году была подвергнута критике Г.Д.Шмидтом, писавшим: "...обе эти сферы нельзя описать однозначно ни количественно, ни качественно, если трактовать их как гетерогенные. Кривая в публикации Эльконина ложно представляет подобную возможность, которой не существует. Упомянутая выше смена доминирований, положенная в основу модели, объективно не прослеживается". В самом деле, каковы основания для того, чтобы считать, что целостность личности может быть настолько фундаментально расчленена, чтобы одна ее сторона на три-четыре года доминировала и тянула за собой другую? Никаких экспериментальных подтверждений для этого не нашлось, да и не могло быть найдено. Тем не менее, на протяжении ряда лет концепция возрастной периодизации Д.Б.Эльконина была, по существу, единственной и развернутой критики не встречала, более того, приобрела характер аксиомы возрастной психологии. 
А.Н.Леонтьев в свою очередь подчеркивал, что развитие не является независимым от конкретно-исторических условий, в которых оно протекает, от "реального места, которое ребенок занимает в системе общественных отношений". Им был поставлен вопрос о связи между изменениями этого места и изменениями ведущей деятельности ребенка. Он отмечал, что в ходе развития прежнее место, занимаемое ребенком в окружающем его мире человеческих отношений, начинает сознаваться им как не соответствующее его возможностям и он старается изменить его. При этом якобы возникает открытое противоречие между образом жизни ребенка и его возможностями, уже опередившими этот образ жизни. В соответствии с этим его деятельность перестраивается. Тем самым совершается переход к новой стадии развития его психической жизни. В качестве примера приводилось явление "перерастания" ребенком своего дошкольного детства. Указывалось, таким образом, что переход из стадии дошкольного возраста в школьную определяется внутренними закономерностями развития. Следовательно, предполагалось, что возможности, которые предоставляла игра как ведущая деятельность для развития ребенка, будто бы исчерпываются и спонтанно происходит переход к следующему виду деятельности – учению. Ребенок занимает новое место в системе общественных отношений – уже в школе, – тем самым входя в новую возрастную стадию. "...Проходит некоторое время, знания ребенка расширяются, увеличиваются его умения, растут его силы, и в результате деятельность в детском саду теряет для него прежний смысл и он все больше "выпадает" из жизни детского сада". Все это порождает, отмечает А.Н.Леонтьев, так называемый кризис семи лет. "Если ребенок останется еще на целый год вне школы, а в семье на него по-прежнему будут смотреть как на малыша, то этот кризис может обостриться чрезвычайно". 
Подобное понимание детерминации переходов ребенка от одной возрастной стадии к другой и от предшествующей "ведущей деятельности" к последующим можно было бы понять, если придерживаться трактовки процесса развития личности как заведомо независимого от конкретно-исторических условий его протекания и разыгрывающегося лишь во внутреннем пространстве мира индивида. Однако нельзя не принимать во внимание факт объективно обусловленного изменения места ребенка в окружающем мире, которое происходит безотносительно к тому, исчерпала или нет свои возможности ведущая деятельность на предыдущем этапе развития. 
Следует напомнить, что, к примеру, в 30-е годы обучение в школе начиналось не с шести-семи лет, как сейчас, а с восьми лет. Дети, таким образом, задерживались в детском саду по сравнению с их нынешними сверстниками. Порождало ли именно это обстоятельство "кризис семи лет", да и был ли он? Более чем сомнительно. 
Переход на следующую возрастную стадию не является спонтанным. Он детерминирован задачами и требованиями, вытекающими из особенностей социально-экономического развития страны. Это стимулирует активность педагогической подготовки ребенка к выполнению обязательных для него задач и требований, и прежде всего к формированию целенаправленной мотивации. Ее сущность может быть обозначена словами: "Хочу быть школьником!" 
Не исключено (хотя подтверждение этому потребовало бы специального психологического исследования), что дети и после семи лет играли бы в детском саду, не помышляя о школе и не испытывая состояния душевного кризиса, если бы общество посредством системы педагогических воздействий не формировало у них соответствующую мотивацию, не готовило бы их к вхождению в новую возрастную стадию и не настаивало бы на необходимости такого перехода. 
Именно многоплановая, а не одна, провозглашенная в качестве доминирующей, деятельность оказывается ведущей на каждом возрастном этапе и готовит развивающуюся личность к новым этапам (интеграция на предыдущем этапе обеспечивает быстрое и успешное прохождение адаптации на последующем витке развития). Переход в каждый новый возрастной период обусловлен объективными общественно-историческими условиями, общей "социальной ситуацией развития" детства, а не истощением возможностей, которыми обладала деятельность на предыдущем этапе, и не фактом "перерастания" ее ребенком. Только после перехода на новую возрастную стадию вновь запускается самодвижение развития, происходит переход количественных накоплений в качественные изменения структуры развивающейся личности. В этом и выступают специфические для развития "перерывы непрерывности". 
Рассматривая вопрос о соотношении развития психики и развития личности, мы исходим не только из того, что при единстве этих процессов они не являются тождественными. Хотя процесс развития психики является важнейшим компонентом, стороной, аспектом развития личности человека, им развитие последней не исчерпывается. Изменение статуса личности, обретение престижа и авторитета, вхождение в новые социальные роли, возникновение или исчезновение ее привлекательности не могут быть описаны как стороны развития психики и не могут быть сведены к ним. 
Поэтому периодизация развития в онтогенезе – это прежде всего периодизация развития личности как метапсихологической категории. Развитие психики, а следовательно, и его периодизация являются стороной, хотя и важнейшей, развития личности. Существует противоположный подход к теоретическому решению этой проблемы. 
В.В.Давыдов в отличие от А.В.Петровского, чьи взгляды на процесс развития личности были изложены выше, считает, что "развитие личности – это не какой-либо самостоятельный процесс. Оно включено в общее психическое развитие ребенка, поэтому развитие личности и не имеет какой-либо самостоятельной периодизации". 
Историзм в анализе проблемы ведущей деятельности
Решение сегодняшних теоретических споров тесно связано с обращением к истории психологии. (См. главу 2 "Историзм теоретико-психологического анализа".) Следует различать устойчивую и плодотворную традицию психологической мысли (применительно к рассматриваемой проблеме: идею "социальной ситуации развития", "зоны ближайшего развития", "сензитивных периодов" Л.С.Выготского, "деятельностного подхода к развитию психики" А.Н.Леонтьева, "формирования способностей в деятельности" Б.М.Теплова и др.) и стереотипы, некритически усвоенные психологическим сообществом и сложившиеся под влиянием недостаточно обоснованных подходов, отражавших ситуативные высказывания отдельных, в том числе и видных, ученых. Теоретический анализ обязан расставить все по местам, как бы ни было трудно расставаться с привычными представлениями и формулами и какие бы имена при этом ни были бы упомянуты. 
Необходимо с вниманием отнестись к высказанным в разное время критическим соображениям по поводу предмета сегодняшних дискуссий, особенно если вопрос не "закрыт", а критические замечания не привели к научной саморефлексии. 
Так случилось и с критикой по поводу понятия "ведущий тип деятельности", сформулированного А.Н.Леонтьевым. Уже в 1946 году во втором издании "Основ общей психологии" С.Л.Рубинштейн выражает сомнение по поводу тезиса об игре как ведущей форме деятельности в развитии ребенка-дошкольника: "...является ли игровая деятельность, входящая несомненно как существенный компонент в образ жизни ребенка-дошкольника, самой основой его образа жизни и определяет ли она в конечном счете самый стержень личности ребенка как общественного существа? Вопреки общепринятой точке зрения мы склонны, не отрицая, конечно, значения игры, искать определяющие для формирования личности как общественного существа компоненты его образа жизни и в неигровой повседневной бытовой деятельности ребенка, направленной на овладение правилами поведения и включения в жизнь коллектива". 
Д.Б.Эльконин в своей книге "Психология игры" приводит эту цитату С.Л.Рубинштейна, но не обсуждает и не опровергает ее. В 1978 году Н.С.Лейтес писал: "Подход к проблемам возрастного развития с точки зрения "ведущей деятельности" применяется еще в слишком общем виде, происходит, например, отождествление ее с каким-нибудь из таких глобальных подразделений видов деятельности, как игра, учение, труд (в последнее время к ним добавляют и общение как вид деятельности). 
В результате недостаточно внимания уделяется тем внутренним предпосылкам своеобразия деятельности, которые отличают каждый возрастной период... Вероятно, главное состоит не столько в вопросе о том, в игре ли, учении, общении или труде развивается по преимуществу личность в данном возрасте (да и всегда ли можно разграничивать и тем более противопоставлять значение таких видов деятельности?), сколько в выяснении более конкретных психологических характеристик деятельности и самих свойств личности ребенка на разных возрастных этапах". 
Эти (и им подобные) справедливые замечания долго не принимались во внимание и не были использованы в целях преодоления стереотипов нашего мышления. 
Автор настоящей главы подчеркивает, что он не в меньшей мере, чем другие психологи, был ориентирован на концепцию ведущего типа деятельности и только в 1984 году дал ее критический анализ. Отношение к этой концепции, насколько можно судить, постепенно менялось. 
Нарушением принципа историзма в теоретико-психологическом анализе было бы игнорирование трансформации взглядов ученых, реально происходящей на протяжении многих лет их активной работы. Это в полной мере относится к воззрениям А.Н.Леонтьева, идеи которого оказались исходным пунктом для постановки проблемы "ведущего типа деятельности". После 1945 года сам А.Н.Леонтьев в новых трудах, посвященных проблеме развития психики и личности, больше не возвращается к представлениям о "ведущем типе деятельности", хотя и не отказывается от воспроизведения этих ранних статей в своих книгах, суммирующих работы разных лет. Возникающий в этой связи вопрос о том, является ли гипотеза о "ведущей деятельности" его принципиальной позицией, которой он придерживался до конца жизни, или же реликтом его творческой биографии, может быть решен историком психологии только в условиях глубокого изучения его научного творчества и обстоятельств жизненного пути. Во всяком случае, в его последней и, по существу, итоговой фундаментальной работе "Деятельность. Сознание. Личность" эта идея не только не прослеживается, но и вообще не фигурирует. В ней упомянута лишь идея Д.Б.Эльконина о чередовании фаз развития. 
Между тем замысел и содержание книги многократно открывали для автора возможность обращения к ней (это в особенности относится к одному и важнейших разделов книги – "Формирование личности"). "Изучение процесса объединения, связывания деятельностей субъекта, в результате которого формируется его личность, представляет собой капитальную задачу психологического исследования", – пишет А.Н.Леонтьев, намечая пути исследования развития личности. 
Очевидно, что необходима серьезная теоретическая работа специалистов в области возрастной, педагогической и социальной психологии, нацеленная на содержательный пересмотр многих укоренившихся, но недостаточно, а иногда и вовсе не обоснованных положений, на которых на протяжении длительного времени базировались психологические концепции развития личности. При этом следует избегать излишней категоричности суждений, впрочем, не в меньшей мере, чем это следовало делать, когда эти положения вводились в научный оборот. Специальной и при этом важнейшей задачей остается разработка и внедрение новых концепций развития личности и в их составе концепций развития психики. Последние должны быть ориентированы на формирование не только перцептивных, мнемических и интеллектуальных, но и эмоциональных процессов, а также воли, что хотя и не исчерпывает проблематику развития личности, но составляет ее важную часть. 
В разных по уровню развития группах ведущими временно или постоянно оказываются весьма различающиеся по содержанию, интенсивности и социальной ценности типы деятельности. Это полностью размывает представление о "ведущем типе деятельности" как основании периодизации развития личности. 
Личностно-образующим началом на каждом возрастном этапе становится комплекс взаимозависимых деятельностей, а недоминирование одного типа деятельности, преимущественно ответственного за успешное достижение целей развития. Между тем у каждого индивида в результате психологического анализа может быть выделен присущий именно ему ведущий тип деятельности, позволяющий отличать его от многих других. 
Общий вывод, который может быть сделан в результате рассмотрения вопроса, обозначенного в названии раздела, состоит в том, что нельзя указать один, раз навсегда данный, фиксированный для каждого возрастного периода "ведущий тип деятельности". 
Социально-психологическая концепция развития личности
А.В.Петровским и 1984 году была предложена психологическая концепция развития личности и возрастной периодизации, рассматривающая процесс развития личности как подчиненный закономерности единства непрерывности и прерывности. Непрерывность в развитии личности как системы выражает относительную устойчивость ее переходов от одной фазы к другой в данной для нее референтной общности. Прерывность характеризует качественные изменения, порождаемые особенностями включения личности в новые конкретно-исторические условия. Последние связаны с действием факторов, относящихся к ее взаимодействию с "соседними" системами, в данном случае с принятой в обществе системой образования. Это определяет конкретную форму протекания процесса развития личности. Единство непрерывности и прерывности обеспечивает целостность процесса развития личности. 
Таким образом, возникает возможность выделения двух типов закономерностей возрастного развития личности. Первый тип психологических закономерностей развития личности. Источником здесь выступает противоречие между потребностью индивида в персонализации (потребность быть личностью) и объективной заинтересованностью референтных для него общностей принимать лишь те проявления индивидуальности, которые соответствуют задачам, нормам, ценностям. Это обусловливает становление личности как в результате вхождения в новые для человека группы, выступающие в качестве институтов его социализации (например, семья, детский сад, школа, воинское подразделение), так и вследствие изменения его социальной позиции внутри относительно стабильной группы. Переходы личности на новые этапы развития в этих условиях не определяются теми психологическими закономерностями, которые выражали бы моменты самодвижения развивающейся личности. 
Второй тип закономерностей развития личности. В этом случае личностное развитие детерминировано извне включением индивида в тот или иной институт социализации или же обусловлено объективными изменениями внутри этого института. Так, школьный возраст как стадия развития личности возникает в связи с тем, что общество конструирует соответствующую систему образования, где школа является одной из "ступеней" образовательной лестницы. 
Признание того, что существует два типа закономерностей, определяющих развитие личности, разрушает традиционные представления об одном, якобы единственном, основании детерминации перехода ребенка на новую стадию развития, к примеру, утверждение, что переход из дошкольного детства в школьный возраст, носит спонтанный характер, является дискуссионным и более чем сомнительным. 
Отсутствие общепринятой психологической концепции личности не могло не сказаться на разработке теории развития личности – богатство эмпирических исследований в возрастной психологии само по себе не могло обеспечить интегрирование представлений о личности как некотором едином целом. 
Очевидное несовпадение, не тождественность понятий "индивид" и "личность", как и понятий "психическое развитие" и "развитие личности", при всем их единстве подсказывает необходимость выделения особого процесса формирования личности. Личность выступает как предпосылка и результат изменений, которые производит субъект своей деятельностью в мотивационно-смысловых образованиях взаимодействующих с ним людей и в себе самом "как другом". 
К примеру, такая весомая характеристика личности, как ее "авторитетность", складывается в системе межиндивидных отношений и в зависимости от уровня развития группы проявляется в одних общностях как жесткий авторитаризм, реализация прав сильного, как "авторитет власти", а в других, высокоразвитых группах, – как демократическая "власть авторитета". Здесь личностное выступает как групповое, групповое как личностное (интериндивидная атрибуция личности). В рамках метаиндивидной характеристики личности авторитетность – это признание за индивидом права принимать значимые для других решения в значимых обстоятельствах, результат того "вклада", который он внес своей деятельностью в их личностные смыслы, В низкоразвитых группах – это следствие конформности ее членов, в группах типа коллектива – это результат самоопределения личности. Таким образом, в коллективе авторитетность – это идеальная представленность субъекта прежде всего в других (он может иной раз не знать о степени своей авторитетности) и только в связи с этим в самом субъекте. Наконец, во внутреннем пространстве личности субъекта – это симптомокомплекс психических качеств. В одном случае – своеволие, жестокость, завышенная самооценка, нетерпимость к критике, в другом – принципиальность, высокий интеллект, доброжелательность, разумная требовательность и т.д. (интраиндивидная атрибуция личности). Если принимать этот принцип рассмотрения, то очевидна несводимость развития личности индивида к развитию его психики. 
Процесс развития личности, таким образом, не может быть сведен к суммации развития познавательных, эмоциональных и волевых компонентов, характеризующих индивидуальность человека, хотя и неотделим от них. Еще меньше у нас оснований выдвигать один из этих компонентов, а именно познавательную сферу, в качестве совокупности эмпирических референтов развития личности (когнитивная ориентация в понимании сущности и характера развития личности явно преобладала). 
Наиболее фундаментальная и развернутая концепция психического развития, ориентированная на становление как когнитивных, так мотивационных образующих психики, принадлежит Д.Б.Эльконину, который, как уже было показано выше, разделяет психическое развитие на эпохи, состоящие из закономерно связанных между собой двух периодов. Внутри каждой первый период характеризуется усвоением задач и развитием мотивационно-потребностной стороны деятельности, а второй – усвоением способов деятельности. При этом каждому периоду соответствует ведущая деятельность158: непосредственно-эмоциональное общение (от рождения до 1 года), предметно-манипулятивная деятельность (от 1 года до 3 лет), сюжетно-ролевая игра (от 3 до 7 лет), учеба (от 7 до 12 лет) интимно-личное общение (от 12 до 15 лет), учебно-профессиональная деятельность (от 15 до 17 лет). Концепция возрастной периодизации Д.Б.Эльконина достаточно полно освещена и позитивно оценена в психологической литературе последних лет. 
Однако целый ряд вопросов, относящихся к возможности понять в свете этой концепции проблему развития человеческой личности, требует серьезных пояснений. В качестве примера возьмем одну эпоху – детство – и два периода – дошкольное и школьное детство. 
Нет особых сомнений в том, что сюжетно-ролевая игра имеет большое значение для дошкольников и что в ней моделируются отношения между людьми, отрабатываются навыки, развиваются и обостряются внимание, память и воображение. Одним словом, важность игры дошкольника для развития его психики, подчеркнутая еще Л.С.Выготским, не требует новых доказательств. Однако трудно предположить, что в дошкольном возрасте возникает уникальная и маловероятная ситуация (никогда не имевшая места и никогда более не повторяющаяся в биографии человека), когда не его реальные поступки обозначают его личность, а изображение чужих поступков. Для формирования личности необходимо усвоение образцов поведения (действий, ценностей, норм и т.п.), носителем и передатчиком которых, особенно на ранних стадиях онтогенеза, может быть только взрослый. А с ним ребенок вступает чаще всего отнюдь не в игровые, а во вполне реальные жизненные связи и отношения. Исходя из предположения, согласно которому главным образом игра в дошкольном возрасте обладает личностно-образующим потенциалом, трудно понять воспитательную роль семьи, общественных групп, отношений, складывающихся между взрослыми и детьми, и в большинстве случаев также являющихся вполне реальными, опосредствованными содержанием той деятельности, вокруг которой они формируются. Самым референтным для ребенка лицам (родителям, воспитательницам детсада) личность ребенка открывается именно через его деяния, а не через исполнение ролей в игре. На это существенное обстоятельство обратил внимание В.А. Петровский. 
Играя в доктора, дошкольник моделирует поведение врача (щупает пульс, просит показать язык и т.д.), но важнейшие личностные качества, связанные с гуманностью и действенной идентификацией с другими, формируются и проявляются, когда он заботливо ухаживает за больной бабушкой, то есть в реальной жизненной ситуации, где индивид выступает как субъект системы межличностных отношений, опосредствованных реальной деятельностью, в данном случае помощью больному. 
Л.С.Выготский сформулировал фундаментальную идею, указав, что обучение "забегает вперед" развитию, опережает и ведет его. В этом отношении обучение, взятое и самом широком смысле этого слова, всегда остается "ведущим"; осуществляется ли развитие человека в игре, учебе или труде, имеем ли дело с дошкольником, школьником или взрослым человеком. И нельзя представить себе, что на каком-то возрастном этапе эта закономерность действует, а на каком-то утрачивает свою силу. Разумеется, учебная деятельность является главенствующей для младшего школьника – именно она детерминирует развитие мышления, памяти, внимания и т.д. Однако, будучи обусловлена требованиями общества, она остается (скажем сразу, в комплексе со многими другими) ведущей для него, по меньшей мере вплоть до окончания школы. Между тем, если верить общепринятой в недавнем прошлом схеме периодизации, для двенадцатилетнего возраста она утрачивает свою ведущую роль и уступает место интимно-личному общению. Впрочем, это можно понять так: сохраняя свое объективное значение, она именно в двенадцать лет лишается для школьника личностного смысла. Так ли это? Где этому доказательства? Всегда ли это происходит? Ответа на это нет. 
Резюмируя, позволим себе сделать некоторые выводы:
Исходя из представления о детерминации развития личности деятельностью, которая осуществляется в конкретной социальной ситуации развития, принятая периодизация пытается неправомерно закрепить за каждым возрастным периодом одну раз и навсегда данную ведущую деятельность, хотя и признавая при этом наличие других деятельностей. 
Л.С.Выготский выдвинул, безусловно, справедливое положение о ведущем значении обучения для умственного развития детей школьного возраста. Речь здесь шла главным образом о развитии когнитивных процессов, история формирования которых постоянно находилась в центре его внимания. Однако из этого не следует, что именно учебная деятельность служит детерминантой (единственной или, во всяком случае, "ведущей") для развития личности в младшем школьном возрасте, и отсюда тем более не вытекает, что она перестает быть таковой на грани подросткового возраста. В ходе усвоения школьных предметов у учащегося продолжает развиваться мировоззрение, образующее фундамент развития личности, именно в старшем школьном возрасте этот процесс протекает с наибольшей полнотой и эффективностью, а следовательно, интенсифицируется развитие личности. 
Если допустить, что предметно-манипулятивная деятельность (в раннем возрасте), сюжетно-ролевая игра (у дошкольников), учебная деятельность (у младшего школьника) являются ведущими факторами развития психики, то, как это было показано выше, у нас нет оснований согласиться с тем, что они являются ведущими для развития личности. Напротив, интимно-личностное общение (не говоря об общественно полезной деятельности), являясь на пороге зрелости факторами развития личности, вряд ли играют фактически более важную роль для развития, к примеру, когнитивных процессов, чем та же учебная деятельность, и в этом аспекте не могут быть интерпретированы как ведущие. Таким образом, в принятой и ставшей хрестоматийной концепции возрастной периодизации объективно происходит смешение этапов развития психики и этапов развития личности, объясняющееся реальной трудностью теоретического расчленения проблемы развития психики индивида и развития его личности. 
Примечательно, что уже в написанной Д.Б.Элькониным совместно с А.Коссаковски главе в книге "Педагогика" для всех трех, а не для одного младшего периода школьного возраста в качестве "ведущей" указывается "учебная деятельность", стоящая ближе к исходной позиции Л.С.Выготского. Однако если иметь в виду периодизацию развития личности и характеристику, которую получают в этой работе "основные новообразования в структуре личности и в формировании отдельных психических процессов", то нельзя не согласиться с соображениями В.Ф.Моргуна и Н.Ю.Ткачевой: "Что касается ведущих деятельностей, то все три периода школьного детства характеризуются одной и той же деятельностью – учебной, то есть этот критерий остается неизменным в трех периодах, в то время как личность несомненно развивается. Выделенные Д.Б.Элькониным и А.Коссаковски основные новообразования (по 5-7 в каждом периоде) действительно реально существуют, но, во-первых, большинство из них относится к личностным, и лишь одно из новообразований каждого периода можно отнести к развитию психических процессов. Во-вторых, принцип выделения новообразований явно не указывается. В-третьих, они должны быть как-то иерархизированы, например, по степени важности". 
К сожалению, Д.Б.Эльконин не дал объяснений причин, по которым он отказался от признания "интимно-личностного общения" ведущей деятельностью подросткового периода. Между тем этот фактически имеющий место отказ, если принять во внимание его гипотезу о "периодичности процессов психического развития", должен означать признание того, что на протяжении всего школьного возраста происходит преимущественное развитие детей в "операционно-технической деятельности" (в системе "ребенок – общественный предмет", а не в деятельности, рассматриваемой в системе "ребенок – общественный взрослый", то есть "ребенок-родители", "ребенок-учитель"). Трудно представить себе, что развитие у детей "мотивационно-потребностной сферы" в деятельности, относящейся к системе "ребенок – взрослый", имеет второстепенное, не ведущее значение во все годы обучения в школе, идет ли речь о психическом развитии ребенка или, тем более, о его развитии как личности. 
Следует различать собственно психологический подход к развитию личности и строящуюся на его основе периодизацию возрастных этапов и собственно педагогический подход к последовательному вычленению социально обусловленных задач формирования личности на этапах онтогенеза. 
Первый из них ориентирован на то, что реально обнаруживает психологическое исследование на ступенях возрастного развития в соответствующих конкретно-исторических условиях, что есть ("здесь и теперь") и что может быть в развивающейся личности в условиях целенаправленных воспитательных воздействий. Второй – на то, что и как должно быть сформировано в личности, чтобы она отвечала всем требованиям, предъявленным к ней обществом на данной возрастной стадии. Именно второй, собственно педагогический, подход позволяет построить иерархию деятельностей, которые на последовательно сменяющихся этапах онтогенеза должны выступать как ведущие для успешного решения задач обучения и воспитания. Значение такого подхода трудно переоценить. Вместе с тем существует опасность смешения обоих подходов, что в отдельных случаях может вести к подмене действительного желаемым. Складывается впечатление, что определенную роль здесь играют чисто терминологические недоразумения. Термин "формирование личности" имеет двоякое значение: 1) "формирование личности" как ее развитие, его процесс и результат; 2) "формирование личности" как ее целенаправленное воспитание (если можно так сказать, "формирование", "формовка", "проектирование", "лепка" и т.д.). Само собой разумеется, если утверждается, к примеру, что для формирования личности подростка ведущей является "общественно полезная деятельность", то это отвечает второму (собственно педагогическому) значению термина "формирование". 
В так называемом формирующем психолого-педагогическом эксперименте позиции педагога и психолога совмещаются. Однако при этом не следует стирать разницу между тем, что и как следует сформировать (проектирование личности) психологу как педагогу (цели воспитания задаются, как известно, не психологией, а обществом) и что должен исследовать педагог как психолог, выясняя, что было и что стало в структуре развивающейся личности результатом педагогического воздействия.
Общий вывод, который как минимум мог бы быть сделан на основе изложенного, – необходимость различать образующие единство, но не совпадающие процессы развития психики и личности индивида в онтогенезе. Реальное, а не желаемое и не экспериментально сформированное развитие личности обусловливается, как можно думать, не одной ведущей деятельностью, а по меньшей мере комплексом актуальных форм деятельности и общения, интегрированных типом активных взаимоотношений развивающейся личности и ее социального окружения. В многочисленных экспериментальных работах отечественных психологов они выступают и раскрываются именно в этом контексте. 
Придерживаясь деятельностного подхода к рассматриваемой проблеме, мы высказываем предположение, что в аспекте формирования личности для каждого возрастного периода ведущим является не монополия конкретной (ведущей) деятельности (предметно-манипулятивной, или игровой, или учебной и др.), а деятельностно-опосредствованный тип взаимоотношении, складывающийся у ребенка с наиболее референтной для него в этот период группой (или лицом). Эти взаимоотношения опосредствуются содержанием и характером деятельностей, которые задает эта референтная группа, и общения, которое в ней складывается. Другими словами, здесь намечается попытка осуществить социально-психологический подход к пониманию развития личности и построению соответствующей возрастной периодизации. 
Чем располагает социальная психология для построения концепции развития личности в онтогенезе? 
Во-первых, следует обратиться к стратометрической концепции групп и коллективов, которая, вводя принцип опосредствования межличностных отношении содержанием, ценностями и организацией совместной деятельности, позволяет дифференцировать группы по уровню их развития, принимая во внимание прежде всего степень опосредствования и его просоциальный или асоциальный характер (диффузная группа, просоциальная ассоциация, коллектив, асоциальная ассоциация, корпорация). Экспериментально показано, что закономерности, выявленные на одном уровне развития группы, не действуют или имеют обратное действие на другом уровне развития. 
Развитие группы выступает в свете этих теоретических представлений как фактор развития личности в группе (см. главу 11 "Категория общения"). 
Во-вторых, источником наших дальнейших теоретических предпосылок служит концепция персонализации индивида. В соответствии с ней индивид характеризуется потребностью быть личностью, то есть оказаться и оставаться в максимальной степени представленным значимыми для него качествами в жизнедеятельности других людей и способностью быть личностью, то есть совокупностью индивидуальных особенностей и средств, позволяющих совершать деяния, обеспечивающие удовлетворение потребности быть личностью (см. главу 9 "Категория личности"). 
Первый опыт использования концепции персонализации для построения модели развития личности был осуществлен В.А.Петровским. Это была фактически попытка описания закономерностей и этапности вхождения человека в новую, относительно стабильную социальную общность, принятие человеком новых социальных ролей, профессионализации и творческого роста личности, шире – определения личностью своего места в системе общественных отношений. 
Сохраняя и уточняя общую трехчленную схему этой модели, разопьем ее главным образом в направлении поиска источника смены намеченных этапов развития личности (у В.А.Петровского в начальном варианте модели: "социализация", "индивидуализация" и "интеграция"). 
Источником развития и утверждения личности, с точки зрения автора главы, выступает возникающее в системе межиндивидных отношений (в группах того или иного уровня развития) постулируемое противоречие между потребностью личности в персонализации и объективной заинтересованностью данной группы, референтной для индивида, принимать лишь те проявления его индивидуальности, которые соответствуют задачам, нормам и условиям функционирования и развития этой группы. 
В самом общем виде развитие личности человека можно представить как процесс ее вхождения в новую социальную среду и интеграции в ней. Идет ли речь о переходе ребенка из детского сада в школу, подростка в новую компанию, абитуриента – в производственную бригаду, призывника – в армейское подразделение, или же говорится о личностном развитии в глобальных масштабах – в его долговременности и целостности – от младенчества до гражданской зрелости, нельзя мыслить этот процесс иначе, как вхождение и общественно-историческое бытие, представленное в жизни человека его участием в деятельности различных групп, в которых он осваивается и которые он активно осваивает. 
Мера стабильности этой среды различна. Только условно можно принять ее как постоянную, не изменяющуюся. В действительности она претерпевает закономерные изменения, обусловленные социально и вместе с тем зависящие от активности осваивающих ее людей. Поэтому есть основания строить первоначально не одну, а две модели развития личности и только затем перейти к их обобщению в единой модели. 
Модель развития личности в относительно стабильной среде
Первая модель рассчитана на относительно стабильную социальную среду, и тогда развитие личности в ней подчинено внутренним психологическим закономерностям, воспроизводимым в связи со специфическими характеристиками той общности, в которой оно совершается. Этапы развития личности в относительно стабильной общности назовем фазами развития личности. Вторая модель предполагает становление личности и изменяющейся среде', например, сравнительно плавно протекающее развитие личности и условиях старших классов средней школы претерпевает изменение при переходе на производство или в воинское подразделение. 
Этапы развития личности в изменяющейся социальной среде назовем периодами развития личности. 
В том случае, если индивид входит в относительно стабильную социальную общность, он закономерно проходит три фазы своего становления в ней как личности. 
Первая фаза становления личности предполагает усвоение действующих в общности норм и овладение соответствующими формами и средствами деятельности. Принеся с собой в новую группу все, что составляет его индивидуальность, субъект не может полноценно осуществить потребность персонализации раньше, чем освоит действующие в группе нормы (учебные, производственные и др.) и овладеет теми приемами и средствами деятельности и общения, которыми владеют другие члены группы. У него возникает объективная необходимость "быть таким, как все", максимально адаптироваться в общности. Это достигается (одними более, другими менее успешно) за счет субъективно переживаемых утрат некоторых своих индивидуальных отличий при возможной иллюзии растворения в "общей массе". Субъективно – потому что фактически индивид зачастую продолжает себя в других людях своими деяниями, изменениями мотивационно-смысловой сферы других людей, имеющих значения именно для них, а не для него самого. Объективно он уже на этом этапе может при известных обстоятельствах выступить как личность для других, хотя в должной мере и не осознавая этот существенный для себя факт. При этом в групповой деятельности могут возникать благоприятные условия для появления новообразований личности, которые уже имеются или складываются у других членов группы, соответствующих уровню группового развития и поддерживающих этот уровень. Обозначим эту первую фазу как фазу адаптации. 
Вторая фаза порождается обостряющимся противоречием между достигнутым результатом адаптации – тем, что он стал таким, как все в группе, – и не удовлетворенной на первом этапе потребностью индивида в максимальной персонализации. Это характеризуется поиском средств и способов для обозначения своей индивидуальности. Так, например, подросток, попавший в новую для него компанию старших ребят, первоначально старавшийся ничем не выделяться, усваивает принятые в ней нормы общения, лексику, стиль одежды общепринятые интересы и вкусы. Справившись, наконец, с трудностями адаптационного этапа, он начинает смутно, а иногда и остро осознавать, что, придерживаясь этой тактики, он как личность утрачивает себя, потому что другие в нем не могут ее разглядеть в силу ее стертости в их жизни и сознании. В максимальной степени реализуя в связи с этим способность быть идеально представленным в своих приятелях, подросток мобилизует все свои внутренние ресурсы для деятельностной трансляции своей индивидуальности. Обозначим эту вторую фазу как фазу индивидуализации. 
Третья фаза детерминируется противоречиями между сложившимися на предыдущей фазе стремлением субъекта быть идеально представленным своими особенностями и потребностью общности принять, одобрить, культивировать лишь те демонстрируемые им индивидуальные особенности, которые ей импонируют, соответствуют ее ценностям, способствуют успеху совместной деятельности и т.д. 
В результате эти выявившиеся отличия принимаются и поддерживаются группой – происходит интеграция личности в общности. Интеграция наблюдается и тогда, когда не столько индивид приводит в соответствие свою потребность в персонализации с потребностями общности, сколько общность трансформирует свои потребности в соответствии с потребностями индивида, занимающего в этом случае позицию лидера. Впрочем, взаимная трансформация личности и группы всегда так или иначе происходит. Если противоречие между индивидом и группой оказывается не устраненным, возникает дезинтеграция, имеющая следствием либо вытеснение личности из данной общности, либо ее фактическую изоляцию в ней, что ведет к закреплению характеристик эгоцентрической индивидуализации, либо ее возврат на еще более раннюю фазу развития. 
Третью фазу назовем фазой интеграции. В рамках этой фазы в групповой деятельности у индивида складываются новообразования личности, которых не было у него и, быть может, нет и у других членов группы, но которые отвечают необходимости и потребностям группового развития и собственной потребности индивида осуществить значимый "вклад" в жизнь группы. 
Каждая из перечисленных фаз выступает как момент становления личности в ее важнейших проявлениях и качествах – здесь протекают микроциклы ее развития. Если человеку не удается преодолеть трудности адаптационного периода в устойчиво значимой для него социальной среде и вступить во вторую фазу развития, у него, скорее всего, будут формироваться качества конформности, зависимости, безынициативности, появится робость, неуверенность в себе и в своих возможностях. Он в продолжение всего пребывания в данной общности как бы "пробуксовывает" на первой фазе становления и утверждения себя как личности, что приводит к серьезной личностной деформации. Если находясь уже в фазе индивидуализации и пытаясь обеспечить свое "инобытие" в членах значимой для него общности, он предъявляет им свои индивидуальные отличия, которые те не приемлют и отвергают как не соответствующие потребностям общности, то это способствует развитию у него таких личностных новообразований, как негативизм, агрессивность, подозрительность, неадекватная завышенность самооценки. Если он успешно проходит фазу интеграции в высокоразвитой просоциальной общности, у него формируется ряд качеств личности, свидетельствующих о его самоутверждении в ней. 
Человек на протяжении своей жизни входит не в одну относительно стабильную и референтную для него общность, и ситуации успешной или неуспешной адаптации, индивидуализации и интеграции и социальной среде многократно воспроизводятся, при этом соответствующие новообразования могут закрепляться. Складывается достаточно устойчивая структура личности, в которой интериндивидные характеристики как результат внутригруппового взаимодействия обусловливают ее метаиндивидные и интраиндивидные проявления. Индивидуально-типическое существует в личности как социально-психологическое. 
Достаточно сложный процесс развития личности в относительно стабильной среде еще более усложняется в связи с тем, что социальная среда в действительности не является однородной и индивид на своем жизненном пути оказывается последовательно и параллельно включен в общности, далеко не идентичные по своим социально-психологическим характеристикам. Принятый в одной референтной группе, он оказывается неинтегрированным, отвергнутым в другой, в которую включается после или одновременно с первой. Ему снова и снова приходится утверждаться в своей личностной позиции. Таким образом, завязываются узлы новых противоречий, отягощающих процесс становления личности, в крайних своих проявлениях приводящие к невротическим срывам. Помимо этого, сами референтные для него группы находятся в процессе развития, образуя динамическую систему. Он может быть интегрирован в них только при условии активного участия в воспроизводстве существенно важных для группы изменений. Поэтому наряду с внутренней динамикой развития личности в пределах относительно стабильной социальной общности надо учитывать объективную динамику развития тех групп, в которые включается личность, и их специфические особенности, их нетождественность друг другу. Все это привело к необходимости дальнейшей теоретической проработки проблемы возрастного развития личности. 
В этой связи была выдвинута следующая гипотеза: личность формируется в группах, иерархически расположенных на ступенях онтогенеза. Характер развития личности задается уровнем развития группы, в которую она включена и в которой она интегрирована. Общепризнанная в педагогике и психологии мысль А.С.Макаренко о том, что личность развивается в коллективе и через коллектив, может быть в этой связи переформулирована следующим образом: личность ребенка, подростка, юноши формируется в результате последовательного включения в различающиеся по уровню развития общности, доминирующие на разных возрастных ступенях, и развитие личности детерминируется процессом развития группы, в которой она интегрирована. На основе этого предположения была сконструирована вторая (возрастная) модель развития личности. 
Вторая модель развития личности. Возрастная периодизация
Выделены собственно возрастные этапы формирования личности: ранний детский (преддошкольный) возраст (0-3); детсадовское детство (3-7), младший школьный возраст (7-11), средний школьный возраст (11-15), старший школьный возраст (15-17). 
В раннем детском возрасте развитие личности осуществляется преимущественно в семье, которая в зависимости от принятой в ней тактики воспитания выступает либо как просоциальная ассоциация или коллектив (при превалировании тактики "семейного сотрудничества"), либо оборачивается для ребенка зачастую совершенно не осознаваемыми родителями отрицательными сторонами, которые скорее присущи более низко развитым группам (если в семье взрослые придерживаются, например, тактики "слепой опеки" или же диктата). В зависимости от характера семейных отношений личность ребенка изначально складывается или как нежного, заботливого, не боящегося признать свои ошибки и оплошности, открытого, не уклоняющегося от ответственности маленького человека, или как трусливого, ленивого, жадного, капризного маленького себялюбца. Важность периода ран него детства для формирования личности, которое было отмечено многими психологами и роль которого нередко мистифицировалась, в действительности заключается в том, что ребенок с первого года своей сознательной жизни находится в достаточно развитой группе. В меру присущей ему активности, что связано с особенностями его нервно-психической организации, он усваивает сложившийся в ней тип отношений, претворяя их в черты своей формирующейся личности. 
Фазы развития в преддошкольном возрасте фиксируют следующие результаты: первая – адаптацию на уровне освоения простейших навыков, овладение языком как средством приобщения к социуму, при первоначальном неумении выделить свое "Я" из окружающих явлений; вторая – индивидуализация, противопоставление себя окружающим: "моя мама", "я мамина", "мои игрушки" и т.д., демонстрирование в поведении своих отличий от окружающих; третья – интеграцию, позволяющую управлять своим поведением, считаться с окружающими, подчиняться требованиям взрослых и т.д. В конкретных условиях воспитание ребенка, начинаясь и продолжаясь в семье, с 3-4 лет, как правило, протекает одновременно в детском саду, в группе сверстников под руководством воспитателя, где и возникает новая ситуация развития личности. Важно подчеркнуть, что переход на этот новый этап развития личности не определяется внутренними психологическими закономерностями (они только обеспечивают его готовность к этому переходу), а детерминирован извне социальными причинами, к которым относится развитость системы дошкольных учреждений, их престиж, занятость родителей на производстве и т.д. Если переход к новому периоду не подготовлен в предыдущем возрастном периоде успешным протеканием фазы интеграции, то здесь (как и на рубеже между любыми другими возрастными периодами) складываются условия для кризиса развития личности – адаптация в новой группе оказывается затрудненной. 
Дошкольный возраст характеризуется включением ребенка в группу ровесников в детском саду, управляемую воспитательницей, которая, как правило, становится для него наравне с родителями наиболее референтным лицом. Эффективно работающий воспитатель, опираясь на помощь семьи, стремится, используя в качестве опосредствующего фактора различные виды и формы деятельности (игровую, учебную, трудовую и т.д.), сплотить детей вокруг себя, формируя гуманность, трудолюбие и другие социально ценные качества. Три фазы развития личности внутри этого периода предполагают: адаптацию – усвоение норм и способов одобряемого родителями и воспитателями поведения в условиях взаимодействия с другими детьми; индивидуализацию – стремление ребенка найти в себе нечто, выделяющее его среди других детей, либо позитивно в различных видах самодеятельности, либо в шалостях и капризах – и в том, и в другом случаях при ориентировке на оценку не столько других детей, сколько родителей и воспитательниц; интеграцию – гармонизацию неосознаваемого дошкольником стремления обозначить своими действиями собственную неповторимость и готовность взрослых принять только то в нем, что соответствует общественно обусловленной и важнейшей для них задаче обеспечения ребенку успешного перехода на новый этап общественного воспитания – в школу, и, следовательно, в третий период развития личности. 
В младшем школьном возрасте ситуация становления личности во многом напоминает предшествующую. Три образующие ее фазы дают школьнику возможность войти в совершенно новую для него группу одноклассников, которая в связи с отсутствием совместно распределенной учебной деятельности имеет первоначально диффузный характер. Управляющая этой группой учительница оказывается, по сравнению с воспитательницей детского сада, еще более референтной для детей в связи с тем, что она, используя аппарат ежедневно выставляемых отметок, регулирует взаимоотношения ребенка с другими взрослыми, прежде всего с родителями, формирует их отношение к нему и его отношение к себе "как другому". Примечательно, что не столько сама по себе учебная деятельность выступает фактором развития личности младшего школьника, сколько отношение взрослых к его учебной деятельности, успеваемости, дисциплине и прилежанию. Максимальное значение сама учебная деятельность как личностно-образующий фактор, по-видимому, приобретает лишь в старшем школьном возрасте, которому присуще сознательное отношение к учебе. 
Третья фаза периода младшего школьного возраста означает, по всей вероятности, не столько интеграцию школьника в системе "ученики – ученики", сколько в системе "ученики – учительница", "ученики – родители". 
Специфическая особенность подросткового периода, по сравнению с предыдущими, состоит в том, что вступление в него не означает вхождение в новую группу (если не возникла референтная группа вне школы, что очень часто случается), а представляет собой дальнейшее развитие личности в развивающейся группе. В изменившихся условиях (существенная перестройка организма, бурно протекающее половое созревание) группа становится другой, качественно изменяется. Дифференциация задач в различных видах деятельности порождает заметную дифференциацию школьников, которая ведет в одном случае к формированию просоциальных по своему характеру ассоциаций, а в другом – к возникновению ассоциаций, тормозящих, а иногда и искривляющих развитие личности. 
В этой связи представляется малопродуктивным обсуждение вопроса о том, какая деятельность является ведущей в этом возрасте: "интимно-личное общение" или "общественно полезная деятельность", – не столько ввиду уже отмеченной нами нецелесообразности поисков какой-то одной фатальной для возраста ведущей деятельности, но и потому, что значение этих факторов развития личности будет отличаться в различных по типу и уровню развития группах. Это тем более нецелесообразно для характеристики подростков, активно включающихся в поиск "значимых других" в разных референтных группах, иногда далеко за пределами школы. 
На примере подросткового возраста можно было бы показать, что микроциклы развития личности протекают для одного и того же школьника параллельно в различных референтных группах, конкурирующих для него по своей значимости. Успешная интеграция водной из них (например, в школьном драматическом кружке или в гетерогенной по признаку пола диаде на стадии первой влюбленности) может сочетаться с дезинтеграцией в уличной компании, в которой он до этого без трудностей прошел фазу адаптации. Индивидуальные качества, ценимые в одной группе, отвергаются в другой, где доминируют иная деятельность и иные ценностные ориентации, и это блокирует возможности успешного интегрирования в ней. 
Следует подчеркнуть, что потребность быть личностью в этом возрасте приобретает отчетливую форму самоутверждения, объясняемую относительно затяжным характером индивидуализации, поскольку личностно значимые качества подростка, позволяющие ему вписываться, например, в круг дружеской компании сверстников, зачастую не соответствуют требованиям учителей, родителей и вообще взрослых, которые отодвигают его на стадию первичной адаптации. Множественность, легкая сменяемость и содержательные различия референтных групп, тормозя прохождение фазы интеграции, создают вместе с тем специфические черты психологии подростка, участвуют в формировании психологических новообразований. Устойчивую позитивную интеграцию личности обеспечивает вхождение ее в группу высшего уровня развития. 
Процесс развития личности в коллективах – специфическая особенность юности, по своим временным параметрам выходящая за границы старшего школьного возраста, который может быть обозначен как период ранней юности. Адаптация, индивидуализация и интеграция личности в коллективе обеспечивает становление зрелой личности человека и является условием формирования самого коллектива. Органическая интеграция личности в высокоразвитой группе, таким образом, означает, что характеристики коллектива выступают как характеристики личности (групповое как личностное, личностное как групповое). Впрочем, все то, что сказано об адаптации, индивидуализации и интеграции юноши, развивающегося в коллективе, может быть воспроизведено применительно к его вхождению в криминальную группу. В такого рода группе опосредствующим фактором выступают принципиально иные ценности и цели. Это ведет к формированию многих негативных личностных черт. 
Теперь можно построить третью обобщенную модель развития личности и его периодизации в онтогенезе, имея в виду самую общую картину ее становления как социально зрелого человека. В этом случае мы конструируем многоступенчатую схему периодизации, выделяя эры, эпохи, периоды и фазы формирования личности (рис. 5). 

Рис. 5 
Возрастная периодизация развития личности 
Весь дошкольный и школьный возраст входит в одну "эру восхождения к социальной зрелости". Эта эра не завершается периодом ранней юности и получением школьником аттестата зрелости, а продолжается на последующих этапах онтогенеза, где и осуществляется органическое вхождение вчерашнего школьника в права и экономически, и юридически, и политически, и нравственно зрелого человека. Если представить социальную среду в ее глобальных характеристиках как относительно стабильную и помнить о том, что целью общественного воспитания постоянно остается развитие личности, то весь путь до осуществления этой цели можно интерпретировать как единый и целостный этап. В таком случае он в соответствии с выдвинутыми и обоснованными выше положениями предполагает три фазы развития, формирования, становления личности, ее вхождения в социальное целое – адаптацию, индивидуализацию и интеграцию. 
Протяженные во времени, они выступают как макрофазы развития личности в пределах одной эры, обозначаемые нами как три эпохи: детство (адаптация), отрочество (индивидуализация), юность (интеграция). Именно таким образом ребенок в конце концов превращается в зрелую самостоятельную личность, дееспособную (ту, что демографы обозначают как единицу "самодеятельной" части населения страны), готовую к воспроизводству и воспитанию нового человека, к продолжению себя в своих детях. Третья макрофаза (эпоха), начинаясь в школе, выходит за ее хронологические пределы, отрочество выступает как эпоха перелома, обострения противоречий. 
Эпохи подразделяются на периоды развития личности в конкретной среде, в характерных для каждого возрастного этапа типах групп. Периоды в свою очередь подразделяются на фазы (здесь уже микрофазы) развития личности. Эпоха детства – наиболее длительная макрофаза развития личности – охватывает три возрастных периода (преддошкольный, дошкольный, младший школьный), эпоха отрочества и период подросткового возраста совпадают. Эпоха юности и период ранней юности в свою очередь частично совпадают (ранняя юность ограничивается рамками пребывания в школе). Для первой макрофазы (эпохи детства) характерно относительное преобладание адаптации над индивидуализаций, для второй (эпоха отрочества) индивидуализации над адаптацией, для третьей (эпоха юности) – превалирование интеграции над индивидуализацией. 
Предложенная А.В.Петровским концепция развития личности в онтогенезе и его периодизация опирается на богатый опыт конкретных исследований и не противоречит полученным на их основе выводам. Вместе с тем она выдвигает новые задачи для изучения, к примеру, специфических особенностей критических (но не обязательно кризисных) фаз индивидуализации внутри каждого возрастного периода. Эта концепция позволяет понять действие социально-психологических закономерностей, соответствующих типу и уровню развития группы, доминирующих на разных ступенях онтогенеза. Она открывает возможности эффективного педагогического воздействия на референтных лиц, "значимых других". 
Данная концепция открывает пути осмысления и соотношения детерминант развития личности, складывающихся в общностях, в которые оказывается не только последовательно, но и параллельно включен ребенок, задержек и застоя развития личности на фазе адаптации или индивидуализации, принимающих в отдельных случаях патологический характер, и многих других. 
Теоретическую основу социально-психологической гипотезы развития личности составляет принцип деятельностного опосредствования межличностных отношений, последовательно примененный при разработке теории личности и межличностных отношений. 
Наиболее существенным в изложенном выше теоретическом подходе к развитию личности и построению его возрастной периодизации является обращение к социальной психологии, оказавшееся эвристичным для решения проблем психологии развития. Здесь, как и во многом другом, интеграция научных отраслей, которые до некоторых пор не находили возможностей для успешной "стыковки" и не всегда осознавали ее необходимость, открывает новые перспективы развития каждой из них в отдельности и психологической науки как единого целого. 

13. Суть психофизиологической проблемы. Разные подходы к психофизиологической проблемы.
14. Психофизиологическая проблема в античности и в новое время. 
 В бесчисленных попытках определить природу психических явлений всегда – в явной или неявной форме – предполагалось понимание их взаимоотношений с другими явлениями бытия. 
 Вопрос о месте психического в материальном мире различно решался приверженцами философии монизма (единства мироустройства), дуализма (исходящего из двух различных по своей сущности начал) и плюрализма (считающего, что имеется множество таких первоначал). 
 Соответственно, мы уже знакомы с первыми естественнонаучными воззрениями на душу (психику) как одну из частных трансформаций единой природной стихии. Таковы были первые воззрения древнегреческих философов, представляющих эту стихию в образе воздуха, огня, потока атомов. 
 Также возникли попытки считать единицами мира не вещественные, чувственно зримые элементы, а числа, отношения которых образуют гармонию космоса. Таковым являлось учение Пифагора (VI век до н.э.). При этом следует учесть, что единое вещество, служащее основой всего сущего (в том числе души), мыслилось как живое, одушевленное (см. выше – гилозоизм), а для Пифагора и его школы число вовсе не было внечувственной абстракцией. Космос, им образованный, виделся как геометро-акустическое единство. Гармония сфер для пифагорейцев означала их звучание. 
 Все эти свидетельствует, что монизм древних имел чувственную окраску и чувственную тональность. Именно в чувственном, а не абстрактном образе утверждалась идея нераздельности психического и физического. 
 Что касается дуализма, то наиболее резкое, классическое выражение он получил у Платона. В своих полемических диалогах он раздвоил все, что только возможно: идеальное и материальное, ощущаемое и мыслимое, тело и душу. Но не в противопоставлении чувственного мира зримому, чувств разуму состоит исторический смысл платоновского учения, его влияния на философско-психологическую науку Запада, вплоть до современной эпохи. Платоном была открыта проблема идеального. Доказывалось, что у разума имеются совершенно особые, специфические объекты. В приобщении к ним и заключается умственная деятельность. 
 В силу этого психическое, обретя признак идеальности, оказалось резко обособленным от материального. Возникли предпосылки для противопоставления идеальных образов вещей самим вещам, духа материи. Платон преувеличил одну из особенностей человеческого сознания. Но только тогда она стала заметной. Наконец, следует сказать о плюрализме. 
 Так же как уже в древности сложились монистические и дуалистические способы понимания отношений психики к внешнему материальному миру, зародилась идея плюрализма. Сам же термин появился значительно позже. Его предложил в XVIII веке философ X.Вольф (учитель М.В.Ломоносова), чтобы противопоставить монизму. Но уже древние греки искали взамен одного "корня" бытия несколько. В частности, выделялись четыре стихии: земля, воздух, огонь, вода. 
 В Новое время в учениях персонализма, принимающего каждую личность за единственную во Вселенной (В.Джемс и др.), доминирующими стали идеи плюрализма. Они раскалывают бытие на множества миров и, по существу, снимают с повестки дня вопрос о взаимосвязи психических и внепсихических (материальных) явлений. Сознание тем самым превращается в изолированный "остров духа". 
 Реальная ценность психики в единой цепи бытия – это не только предмет философских дискуссий. Отношение между тем, что дано сознанию в форме образов (или переживаний), и тем, что происходит во внешнем физическом мире, неотвратимо представлено в практике научных исследований. 
 Душа как способ усвоения внешнего
 Первый опыт монистического понимания отношений душевных явлений к внешнему миру принадлежит Аристотелю. Для предшествующих учений психофизической проблемы вообще не существовало (поскольку душа представлялась либо состоящей из тех же физических компонентов, что и окружающий мир, либо она, как это было в школе Платона, противопоставлялась ему в качестве гетерогенного начала). 
 Аристотель, утверждая нераздельность души и тела, понимал под последним биологическое тело, от которого качественно отличны все остальные природные тела. Тем не менее, оно зависит от них и взаимодействует с ними как на онтологическом уровне (поскольку жизнедеятельность невозможна без усвоения вещества), так и на гносеологическом (поскольку душа несет знание об окружающих ее внешних объектах). 
 Выход, найденный Аристотелем в его стремлении покончить с дуализмом Платона, был воистину новаторским. Его подоплекой служил биологический подход. Напомним, что душа мыслилась Аристотелем не как единое, а как образуемое иерархией функций: растительной, животной (говоря нынешним языком – сенсомоторной) и разумной. Основанием для объяснения более высоких функций служила самая элементарная, а именно растительная. Ее он рассматривал в достаточно очевидном контексте взаимодействия организма со средой. 
 Без физической среды и ее веществ работа "растительной души" невозможна. Она поглощает внешние элементы в процессе питания (обмена веществ). Однако внешний физический процесс сам по себе причиной деятельности этой растительной (вегетативной) души быть не может, если бы к этому не было расположено устройство организма, воспринимающее физическое воздействие. Прежние исследователи считали причиной жизнедеятельности огонь. Но ведь он способен возрастать и разрастаться. Что же касается организованных тел, то для их величины и роста "имеются граница и закон". Питание происходит за счет внешнего вещества, однако оно поглощается живым телом иначе, чем неорганическим, а именно благодаря "механике" целесообразного распределения. 
 Иначе говоря, душа есть специфический для живой организации способ усвоения внешнего, приобщения к нему. 
 Эту же модель решения вопроса о соотношении физической среды и обладающего душой организма Аристотель применил к объяснению способности ощущать. Здесь также внешний физический предмет ассимилируется организмом соответственно организации живого тела. Физический предмет находится вне его, но благодаря деятельности души он входит в организм, особым образом запечатлевая не свое вещество, а свою форму. Каковой и является ощущение. 
 Главные трудности, с которыми столкнулся, следуя этой стратегии, Аристотель, возникли при переходе от сенсомоторной (животной) души к разумной. Ее работа должна была быть объяснена теми же факторами, которые позволили бы применить приемы, новаторски справиться с загадками питания и ощущения. 
 Подразумевалось два фактора – внешний по отношению к душе объект и адекватная ему телесная организация. Однако объектам, "ассимилируемым" разумной частью души, свойственна особая природа. В отличие от предметов, действующих на органы чувств, они лишены вещественности. Это – общие понятия, категории, умственные конструкты. Если телесность органа чувств самоочевидна, то о телесном органе познания внечувственных идей ничего неведомо. 
 Аристотель стремился понять активность разумной души не как уникальное, ни с чем не сопоставимое явление, а как родственное общей активности живого, ее частный случай. Он полагал, что принцип перехода возможности в действительность, то есть активации внутренних потенций души, имеет одинаковую силу как для разума, постигающего общие формы вещей, так и для обмена веществ в растениях или ощущения физических свойств предмета органом чувств. 
 Но отсутствие вещественных предметов, адекватных деятельности ума, побудило его допустить существование идей (общих понятий), подобных тем, о которых говорил его учитель Платон. Тем самым он, переходя вслед за Платоном на позицию дуализма, обрывал детерминистское решение психофизической проблемы на уровне животной души с ее способностью обладать чувственными образами. 
 Трансформация учения Аристотеля в томизм
 За пределами этой способности внутренние связи психической функции с физическим миром обрывались. Учение Аристотеля о душе решало биологические, естественнонаучные задачи. В эпоху средневековья оно было переписано на другой, отвечающий интересам католичества язык, созвучный этой религии. 
 Самым популярным переписчиком стал Фома Аквинский, книги которого под именем томизма были канонизированы церковью. Типичной особенностью средневековой идеологии, отражавшей социальное устройство феодального общества, являлся иерархизм: младший существует ради блага старшего, низшие – ради высших, и только в этом смысле мир целесообразен. Иерархический шаблон Фома распространил на описание душевной жизни, различные формы которой размещались в ступенчатом ряду – от низшего к высшему. Каждое явление имеет свое место. 
 В ступенчатом ряду расположены души – растительная, животная, разумная (человеческая). Внутри самой души иерархически располагаются способности и их продукты (ощущение, представление, понятие). 
 Идея "ступенчатости" форм означала у Аристотеля принцип развития и своеобразия структуры живых тел, которые отличаются уровнями организации. В томизме части души выступали как ее имманентные силы, порядок расположения которых определяется не естественными законами, а степенью близости к Всевышнему. Низшая часть души обращена к бренному миру и дает несовершенное познание, высшая обеспечивает общение с Господом и по его милости позволяет постигать порядок явлений. 
 У Аристотеля, как мы отмечали, актуализация способности (деятельность) предполагает соответствующий ей объект. В случае растительной души этим объектом является усваиваемое вещество, в случае животной души – ощущение (как форма объекта, воздействующего на орган чувств), разумной – понятие (как интеллектуальная форма). 
 Это аристотелевское положение и преобразуется Фомой и учение об интенциональных актах души. В интенции как внутреннем, умственном действии всегда "сосуществует" содержание – предмет, на который она направлена. (Под предметом понимался чувственный или умственный образ.) 
 В понятии об интенции имелся рациональный момент. Сознание – не "сцена" или "пространство", наполняемое "элементами". Оно активно и изначально предметно. Поэтому понятие об интенции не исчезло вместе с томизмом, но перешло в новую эмпирическую психологию, как функциональное направление выступило против школы Вундта. 
 Важную роль в укреплении понятия об интенции сыграл австрийский философ Ф.Брентано, выступивший в конце XIX века со своим, отличным от вундтовского, планом преобразования психологии в самостоятельную науку, предмет которой никакой другой наукой не изучается (см. выше). 
 Будучи католическим священником, Брентано изучил психологические сочинения Аристотеля и Фомы. Однако Аристотель считал душу формой тела – и применительно к ее растительным и сенсорным функциям – сопряженной с физическим миром (телами внешней природы). Интенция сознания и предмет, который с ней сосуществует, обрели характер духовных сущностей. Тем самым психофизическая проблема была "закрыта". 
 Обращение к оптике
 Новое содержание психофизическая проблема приобрела в контексте успехов естественнонаучной мысли в области оптики, соединившей эксперимент с математикой. Этот раздел физики успешно разрабатывался в эпоху средневековья как арабоязычными, так и латиноязычными исследователями. В границах религиозного мировоззрения они, поставив душевное явление (зрительный образ) в зависимость от законов, объективно действующих во внешнем мире, возвращались к психофизической проблеме, снятой с повестки дня томизмом. Наряду с трудами Ибн аль-Хайсама важную роль в укреплении этого направления сыграло учение о "перспективе" Роджера Бэкона (ок. 1214-1294). 
 Оптика переключала мысль с биологической ориентации на физико-математическую. Использование схем и понятий оптики для объяснения того, как строится изображение в глазу (то есть психический феномен, возникающий в телесном органе), ставило физиологические и психические факты в зависимость от общих законов физического мира. Эти законы – в отличие от неоплатонической спекуляции по поводу небесного света, излучением (эманацией) которого считалась человеческая душа, – проходили эмпирическую проверку (в частности, путем использования различных линз) и получали математическое выражение. 
 Трактовка живого тела (по крайней мере, одного из его органов) как среды, где действуют физико-математические законы, была принципиально новым ходом мысли, которого не знала античная наука. Независимо от степени и характера осознания его новизны и важности самими средневековыми естествоиспытателями в структуре научно-психологического мышления произошло необратимое изменение, исходной точкой которого являлось понимание сенсорного акта (зрительного ощущения) как физического эффекта, строящегося по законам оптики. Хотя имелся в виду лишь определенный круг феноменов, связанных с функцией одного из органов, объективно начиналась интеллектуальная революция, захватившая в дальнейшем всю сферу психической деятельности, до самых высших ее проявлений включительно. 
 Конечно, выяснить пути движения световых лучей в глазу, особенности бинокулярного зрения и т.д. очень важно, чтобы объяснить механизм возникновения визуального образа. Но какие основания видеть в этом нечто большее, чем выяснение физических предпосылок одной из разновидностей рецепции? 
 Независимо оттого, претендовали ли Ибн аль-Хайсам, Роджер Бэкон и другие на это большее, входила ли в их замыслы общая реконструкция исходных принципов для объяснения психических процессов, они положили начало такой реконструкции. Опираясь на оптику, они преодолевали телеологический способ объяснения. Движение светового луча в физической среде зависит от свойств этой среды, а не направляется заранее данной целью, как это предполагалось в отношении движений, совершающихся в организме. 
 Работа глаза считалась образцом целесообразности. Вспомним, что Аристотель видел в этой работе типичное выражение сущности живого тела как материи, организуемой и управляемой душой: "Если бы глаз был живым существом, душою его было бы зрение". Зрение, которое ставилось в зависимость от законов оптики, переставало быть "душой глаза" (в аристотелевской трактовке). Оно включалось в новый причинный ряд, подчинялось физической, а не имманентно-биологической необходимости. 
 В качестве выражения принципа необходимости издавна выступали математические структуры и алгоритмы.
 Но сами по себе они недостаточны для детерминистского объяснения природы, о чем свидетельствует история пифагорейцев и неопифагорейцев, платоников и неоплатоников, школы, в которых обожествление числа и геометрической формы уживалось с откровенной мистикой. Картина радикально изменялась, когда математическая необходимость становилась выражением закономерного хода вещей в физическом мире, доступном наблюдению, измерению, эмпирическому изучению, как непосредственному, так и использующему дополнительные средства (которые приобретали смысл орудий эксперимента, например оптические стекла). 
 Оптика и явилась той областью, где соединились математика и опыт. Сочетание математики с экспериментом, ведя к крупным достижениям в познании физического мира, вместе с тем преобразовывало и структуру мышления. Новый способ мышления в естествознании изменял характер трактовки психических явлений. Он утверждался первоначально на небольшом "пятачке", каковым являлась область зрительных ощущений. 
 Но однажды утвердившись, этот способ, как более совершенный, более адекватный природе явлений, уже не мог исчезнуть. 
 Механика и изменение понятий о душе и теле
 Возникший в эпоху научной революции XVII века образ природы как грандиозного механизма и преобразование понятия о душе (которая считалась движущим началом жизнедеятельности) в понятие о сознании как прямом знании субъекта о своих мыслях, желаниях и т.д. решительно изменили общую трактовку психофизической проблемы. 
 Здесь необходимо подчеркнуть, что мыслителями этого периода проблема, о которой идет речь, действительно рассматривалась как отношение между психическими и физическими процессами с тем, чтобы объяснить место психического (сознания, мышления) в мироздании, в природе в целом. Лишь один мыслитель, а именно Декарт, не ограничился анализом соотношений между сознанием и физической природой, но попытался сочетать психофизическую проблему с психофизиологической, с объяснением тех изменений, которые претерпевают в организме физические процессы, подчиненные законам механики, порождая "страсти души". 
 Впрочем, для этого Декарту пришлось покинуть область чисто физических явлений и спроектировать образ машины (то есть устройства, где законы механики действуют соответственно конструкции, созданной человеком). 
 Гипотеза психофизического взаимодействия
 Другие крупные мыслители эпохи представляли соотношение телесного и духовного (психического) в "космических масштабах", не предлагая продуктивных идей о своеобразных характеристиках живого тела (как продуцирующего психику устройства) в отличие от неорганического. Поэтому в их учениях психофизическая проблема не отграничивалась от психофизиологической. 
 Отнеся душу и тело к принципиально различным областям бытия, Декарт попытался объяснить их эмпирически очевидную связь посредством гипотезы взаимодействия. Чтобы объяснить возможность взаимодействия этих двух субстанций, Декарт предположил, что в организме имеется орган, обеспечивающий это взаимодействие, а именно так называемая шишковидная железа (эпифиз), которая служит посредником между телом и сознанием (см. выше). Эта железа, по Декарту, воспринимая движение "животных духов", в свою очередь способна благодаря колебанию (вызванному акцией души) воздействовать на их чисто механическое течение. Декарт допускал, что, не создавая новых движений, душа может изменять их направление, подобно тому как всадник способен изменить поведение коня, которым он управляет. После того как Лейбниц установил, что во всех находящихся в динамическом взаимодействии телах остается неизменным не только количество (сила), но и направление движения, аргумент Декарта о способности души спонтанно изменять направление движения оказался несовместимым с физическим знанием. 
 Реальность взаимодействия между душой и телом была отвергнута воспитанными на картезианском учении Спинозой, окказионалистами, Лейбницем. Спиноза приходит к материалистическому монизму, Лейбниц – к идеалистическому плюрализму. 
 Новаторская версия Спинозы
 Признав атрибутивное (а не субстанциональное) различие между мышлением и протяжением и вместе с тем их нераздельность, Спиноза постулировал: "Ни тело не может определять душу к мышлению, ни душа не может определять тело ни к движению, ни к покою, ни к чему-либо другому (если только есть что-нибудь другое?)".160 
 Убеждение в том, что тело движется или покоится под воздействием души, сложилось, согласно Спинозе, из-за незнания, к чему оно способно так таковое, в силу одних только законов природы, рассматриваемой исключительно в качестве телесной. Тем самым вскрывался один из гносеологических истоков веры в способность души произвольно управлять поведением тела, а именно незнание истинных возможностей телесного устройства самого по себе. 
 "Когда люди говорят, – продолжает Спиноза, – что то или другое действие тела берет свое начало от души, имеющей власть над телом, они не знают, что говорят, и лишь в красивых словах сознаются, что истинная причина этого действия им неизвестна и они нисколько этому не удивляются".161 
 Эта атака на "красивые слова", подменяющие исследование реальных причин, имела историческое значение. Она направляла на поиск действительных детерминант человеческого поведения, место которых в традиционных объяснениях занимала душа (сознание, мысль) как первоисточник. 
 Акцентируя роль причинных факторов, присущих деятельности тела самого по себе, Спиноза вместе с тем отвергал тот взгляд на детерминацию психических процессов, который в дальнейшем получил имя эпифеноменализма, учения о том, что психические явления – это призрачные отблески телесных. Ведь психическое в качестве мышления является, согласно Спинозе, таким же атрибутом материальной субстанции, как и протяженность. Потому, считая, что душа не определяет тело к мышлению, Спиноза утверждал также, что и тело не может определять душу к мышлению. 
 Чем был мотивирован этот вывод? Согласно Спинозе, он вытекал из теоремы: "Всякий атрибут одной субстанции должен быть представлен сам через себя".162 
 А то, что справедливо в отношении атрибутов, то справедливо и в отношении модусов, то есть всего многообразия единичного, которое соответствует тому или иному атрибуту: модусы одного не заключают в себе модусов другого. 
 Душа как вещь мыслящая и тело как та же самая вещь, но рассматриваемая в атрибуте протяженности, не могут определять друг друга (взаимодействовать) не в силу своего раздельного бытия, а в силу включенности в один и тот же порядок природы. 
 И душа и тело определяются одними и теми же причинами. Как же они могут оказывать причинное влияние друг на друга? 
 Вопрос о спинозистской трактовке психофизической проблемы нуждается в специальном анализе. Ошибочным, по нашему мнению, является взгляд тех ученых, которые, справедливо отклоняя версию о Спинозе как стороннике (и даже родоначальнике) психофизического параллелизма, представляют его в качестве сторонника психофизического взаимодействия. 
 В действительности Спиноза выдвинул чрезвычайно глубокую, оставшуюся во многом непонятой не только его, но и нашими современниками идею о том, что имеется лишь одна "причинная цепь", одна закономерность и необходимость, один и тот же "порядок" и для вещей (включая такую вещь, как тело), и для идей. Затруднения возникают тогда, когда спинозистская трактовка психофизической проблемы (вопроса о соотношении психического с природой, физическим миром в целом) переводится на язык психофизиологической проблемы (вопроса о соотношении психических процессов с физиологическими, нервными). Тогда-то и начинаются поиски корреляций между индивидуальной душой и индивидуальным телом вне всеобщей, универсальной закономерности, которой неотвратимо подчинены и одно и другое, включенные в одну и ту же причинную цепь. 
 Знаменитая 7-я теорема 2-й части "Этики" "Порядок и связь идей те же, что порядок и связь вещей" означала, что связи в мышлении и пространстве по своему объективному причинному основанию тождественны. Соответственно в схолии к этой теореме Спиноза указывает: "Будем ли мы представлять природу под атрибутом пространства, или под атрибутом мышления, или под каким-либо иным атрибутом, мы во всех случаях найдем один и тот же порядок, иными словами, одну и ту же связь причин, т.е. что те же самые вещи следуют друг за другом".163 
 Психофизический параллелизм
 Философской ориентации, противоположной спинозистской, придерживался последователь Декарта окказионалист Мельбранш (1638-1715). Он учил, что удостоверяемое опытом соответствие физического и психического создается божественной силой. Душа и тело – абсолютно независимые друг от друга сущности, поэтому их взаимодействие невозможно. Когда возникает известное состояние в одной из них, божество производит соответствующее состояние в другой. 
 Окказионализм (а не Спиноза) и был истинным родоначальником психофизического параллелизма. Именно эту концепцию принимает и далее развивает Лейбниц, отклонивший, однако, предположение о непрерывном участии божества в каждом психофизическом акте. Мудрость божественная проявилась, по его мнению, в предустановленной гармонии. Обе сущности – душа и тело – совершают свои операции независимо и автоматически в силу своего внутреннего устройства, но так как они запущены входе величайшей точностью, то складывается впечатление зависимости одного от другого. Учение о предустановленной гармонии делало бессмысленным изучение телесной детерминации психического. Оно ее просто отрицало. "Нет никакой пропорциональности, – категорически заявлял Лейбниц, – между бестелесной субстанцией и той или иной модификацией материи".164 
 Единое начало физического, физиологического и психического
 Психофизическая проблема стала психофизиологической в XVIII веке у Гартли (в материалистическом варианте) и у X.Вольфа (в идеалистическом варианте). На место зависимости психики от всеобщих сил и законов природы была поставлена ее зависимость от процессов в организме, в нервном субстрате. 
 Оба философа утвердили так называемый психофизиологический параллелизм. Но различие в их подходах касалось не только общей философской ориентации. 
 Гартли при всей фантастичности его воззрений на субстрат психических явлений (нервные процессы он описывал в терминах вибраций) пытался подвести физическое, физиологическое и психическое под общий знаменатель. Он подчеркивал, что пришел к своему пониманию человека под воздействием трудов Ньютона "Оптика" и "Математические начала натуральной философии". 
 Уже отмечалась важная роль изучения световых лучей в неоднократных попытках объяснить физическими законами их распространения и преломления различные субъективные феномены. Преимущество Гартли по сравнению с его предшественниками в том, что он избрал единое начало, почерпнутое в точной науке для объяснения процессов в физическом мире (колебания эфира), как источник процессов в нервной системе, параллельно которым идут изменения в психической сфере (в виде ассоциаций по смежности). 
 Если физика Ньютона оставалась незыблемой до конца XIX столетия, то "вибраторная физиология" Гартли, на которую он опирался в своем учении об ассоциациях, являлась фантастической, не имевшей никаких оснований в реальных знаниях о нервной системе. Поэтому один из его верных последователей – Д.Пристли предложил принять и дальше разрабатывать учение Гартли об ассоциациях, отбросив гипотезу о нервных вибрациях. Тем самым это учение лишалось телесных корреляций, как физиологических, так и психических. 
 Сторонники ассоциативной психологии (Дж.Милль и др.) стали трактовать сознание как "машину", работающую по своим собственным автономным законам. 
 Успехи физики и доктрина параллелизма
 Первая половина XIX века ознаменовалась Крупными успехами физики, среди которых выделяется открытие закона сохранения энергии и ее превращения из одной формы в другую. Новая, "энергетическая" картина мира позволила нанести сокрушительный удар по витализму, который наделял живое тело особой витальной силой. 
 В физиологии возникает физико-химическая школа, обусловившая быстрый прогресс этой науки. Организм (в том числе человеческий) трактовался как физико-химическая, энергетическая машина. Он естественно вписывался в новую картину мироздания. Однако вопрос о месте в этой картине психики, сознания оставался открытым. 
 Для большинства исследователей психических явлений приемлемой версией выглядел психофизический параллелизм. 
 Круговорот различных форм энергий в природе и организме оставался "поту сторону" сознания, явления которого рассматривались как несводимые к физико-химическим молекулярным процессам и невыводимые из них. Имеется два ряда, между которыми существует отношение параллельности. Признать, что психические процессы способны влиять на физические, – значит отступить от одного из фундаментальных законов природы. 
 В этой научно-идейной атмосфере появились сторонники подведения психических процессов под законы движения молекул, химических реакций и т.д. Такой подход (его сторонников назвали вульгарными материалистами) лишал исследования психики притязаний на изучение реальности, имеющей значение для жизнедеятельности. Его стали называть эпифеноменализмом – концепцией, согласно которой психика – это "избыточный продукт" работы "машины" головного мозга. 
 Между тем в естествознании происходили события, которые доказывали бессмысленность такого взгляда (несовместимого и с обыденным сознанием, свидетельствующим о реальном воздействии психических явлений на поведение человека). 
 Биология восприняла дарвиновское учение о происхождении видов, из которого явствовало, что естественный отбор безжалостно истребляет "избыточные продукты". Вместе с тем это же учение побуждало трактовать окружающую организм среду (природу) в совершенно новых терминах – не физико-химических, а биологических, согласно которым среда выступает не в образе молекул, а как сила, которая регулирует ход жизненных процессов, в том числе и психических. 
 Вопрос о психофизических корреляциях оборачивался вопросом о психобиологических. 
 Психофизика
 В то же время в физиологических лабораториях, где объектом служили функции органов чувств, логика самих исследований побуждала признать за этими функциями самостоятельное значение, увидеть в них действие особых закономерностей, не совпадающих с физико-химическими или биологическими. 
 Переход к экспериментальному изучению органов чувств был обусловлен открытием различий между сенсорными и двигательными нервами. Это открытие придало естественнонаучную прочность представлению о том, что субъективный чувственный образ возникает как продукт раздражения определенного нервного субстрата. Сам субстрат мыслился – соответственно достигнутому уровню сведений о нервной системе – в морфологических терминах, и это, как мы видели, способствовало зарождению физиологического идеализма, отрицавшего возможность какого-либо иного реального, материального основания для ощущений, кроме свойств нервной ткани. Зависимость же ощущения от внешних раздражителей и их соотношений утратила в этой концепции определяющее значение. Поскольку, однако, эта зависимость существует реально, она неизбежно должна была вместе с прогрессом опытного исследования выступить на передний план. 
 Ее закономерный характер одним из первых обнаружил немецкий физиолог и анатом Вебер (см. выше), установивший, что и в этой области явлений достижимо точное значение – не только выводимое из опыта и проверяемое им, но и допускающее математическое выражение. 
 Как уже говорилось, в свое время потерпела неудачу попытка Гербарта подвести под математические формулы закономерный ход психической жизни. Эта попытка не удалась из-за фиктивности самого материала вычислений, а не из-за слабости математического аппарата. Веберу же, экспериментально изучавшему кожную и мышечную чувствительность, удалось обнаружить определенное, математически формулируемое соотношение между физическими стимулами и сенсорными реакциями. 
 Заметим, что принцип "специфической энергии" лишал смысла любое высказывание о закономерных отношениях ощущений к внешним раздражителям (поскольку, согласно указанному принципу, эти раздражители не выполняют никакой функции, кроме актуализации заложенного в нерве сенсорного качества). 
 Вебер – в отличие от И.Мюллера и других физиологов, придававших главное значение зависимости ощущений от нейроанатомических элементов и их структурных отношений, – сделал объектом исследований зависимость тактильных и мышечных ощущений от внешних раздражителей. 
 Проверяя, как варьируют ощущения давления при изменении интенсивности раздражителей, он установил капитальный факт: дифференцировка зависит не от абсолютной разницы между величинами, а от отношения данного веса к первоначальному. 
 Сходную методику Вебер применил к ощущениям других модальностей – мышечным (при взвешивании предметов рукой), зрительным (при определении длины линий) и др. И всюду получался сходный результат, приведший к понятию об "едва заметном различии" (между предыдущим и последующим сенсорным эффектом) как величине, постоянной для каждой модальности. "Едва заметное различие" при возрастании (или уменьшении) каждого рода ощущений является чем-то постоянным. Но для того чтобы это различие ощущалось, прирост раздражения должен, в свою очередь, достигнуть известной величины, тем большей, чем сильнее наличное раздражение, к которому оно прибавляется. 
 Значение установленного правила, которое в дальнейшем Фехнер назвал законом Вебера (добавочный раздражитель должен находиться в постоянном для каждой модальности отношении к данному, чтобы возникло едва заметное различие в ощущениях), было огромно. Оно не только показало упорядоченный характер зависимости ощущений от внешних воздействий, но и содержало (имплицитно) методологически важный для будущего психологии вывод о подчиненности числу и мере всей области психических явлений в их обусловленности физическими. 
 Первая работа Вебера о закономерном соотношении между интенсивностью раздражений и динамикой ощущений увидела свет в 1834 году. Но тогда она не привлекла внимания. И конечно, не потому, что была написана на латинском языке. Ведь и последующие публикации Вебера, в частности его прекрасная (уже на немецком языке) обзорная статья для четырехтомного "Физиологического словаря" Руд. Вагнера, где воспроизводились прежние опыты по определению порогов чувствительности, также не привлекли внимания к идее математической зависимости между ощущениями и раздражителями. 
 В то время эксперименты Вебера ставились физиологами высоко не из-за открытия указанной зависимости, а в силу утверждения опытного подхода к кожной чувствительности, в частности, изучения ее порогов, варьирующих по величине на различных участках поверхности тела. Это различие Вебер объяснял степенью насыщенности соответствующего участка иннервируемыми волокнами. 
 Веберова гипотеза о "кругах ощущений" (поверхность тела представлялась разбитой на участки-круги, каждый из которых снабжен одним нервным волокном; причем предполагалось, что системе периферических кругов соответствует их мозговая проекция)165 приобрела в те годы исключительную популярность. Не потому ли, что она была созвучна доминировавшему тогда "анатомическому подходу"? 
 Между тем намеченная Вебером новая линия в исследовании психического: исчисление количественной зависимости между сенсорными и физическими явлениями – оставалась неприметной, пока ее не выделил и не превратил в исходный пункт психофизики Фехнер. 
 Мотивы, которые привели Фехнера в новую область, были существенно иными, чем у естественнонаучного материалиста Вебера. Фехнер вспоминал, что сентябрьским утром 1850 года, размышляя о том, как опровергнуть господствовавшее среди физиологов материалистическое мировоззрение, он пришел к выводу, что если у Вселенной – от планет до молекул – есть две стороны – "светлая", или духовная, и "теневая", или материальная, то должно существовать функциональное отношение между ними, выразимое в математических уравнениях. Если бы Фехнер был только религиозным человеком и мечтателем-метафизиком, его замысел остался бы в коллекции философских курьезов. Но он в свое время занимал кафедру физики и изучал психофизиологию зрения. Для обоснования же своей мистико-философской конструкции он избрал экспериментальные и количественные методы. Формулы Фехнера не могли не произвести на современников глубокого впечатления. 
 Фехнера вдохновляли философские мотивы: доказать в противовес материалистам, что душевные явления реальны и их реальные величины могут быть определены с такой же точностью, как и величины физических явлений. 
 Разработанные Фехнером методы едва заметных различий, средних ошибок, постоянных раздражений вошли в экспериментальную психологию и определили на первых порах одно из главных ее направлений. "Элементы психофизики" Фехнера, вышедшие в 1860 году, оказали глубокое воздействие на все последующие труды в области измерения и вычисления психических явлений – вплоть до наших дней. После Фехнера стали очевидными правомерность и плодотворность использования в психологии математических приемов обработки опытных данных. Психология заговорила математическим языком – сперва об ощущениях, затем о времени реакции, об ассоциациях и о других факторах душевной деятельности. 
 Выведенная Фехнером всеобщая формула, согласно которой интенсивность ощущения пропорциональна логарифму интенсивности раздражителя, стала образцом введения в психологию строгих математических мер. В дальнейшем обнаружилось, что указанная формула не может претендовать на универсальность. Опыт показал границы ее приложимости. Выяснилось, в частности, что ее применение ограничено раздражителями средней интенсивности и к тому же она действительна не для всех модальностей ощущений. 
 Разгорелись дискуссии о смысле этой формулы, об ее реальных основаниях. Вундт придал ей чисто психологическое, а Эббингауз чисто физиологическое значение. Но безотносительно к возможным интерпретациям Фехнерова формула (и предполагаемый ею опытно-математический подход к явлениям душевной жизни) стала одним из краеугольных камней новой психологии. 
 Направление, зачинателем которого являлся Вебер, а теоретиком и прославленным лидером – Фехнер, развивалось вне общего русла физиологии органов чувств, хотя на первый взгляд оно как будто относилось именно к этому ответвлению физиологической науки. Объясняется это тем, что закономерности, открытые Вебером и Фехнером, реально охватывали соотношение психических и физических (а не физиологических) явлений. Хотя и предпринималась попытка вывести эти закономерности из свойств нервно-мозгового аппарата, но она носила сугубо гипотетический, умозрительный характер и свидетельствовала не столько о действительном, содержательном знании, сколько о потребности в нем. 
 Сам Фехнер делил психофизику на внешнюю и внутреннюю, понимая под первой закономерные соответствия между физическим и психическим, под второй – между психическим и физиологическим. Однако зависимость второго плана (внутренняя психофизика) осталась в контексте трактовки установленного им закона за пределами опытного и математического обоснования. 
 Мы видим, таким образом, что своеобразное направление в изучении деятельности органов чувств, известное под именем психофизики и ставшее одной из основ и составных частей нарождавшейся в качестве самостоятельной науки психологии, представляло область, отличную от физиологии. Объектом изучения психофизики являлась система отношений между психологическими фактами и доступными экспериментальному контролю, варьированию, измерению и вычислению внешними раздражителями. Этим психофизика принципиально отличалась от психофизиологии органов чувств, хотя исходную психофизическую формулу Вебер и получил, экспериментируя над кожной и мышечной рецепцией. В психофизике деятельность нервной системы подразумевалась, но не изучалась. Знание об этой деятельности не входило в состав исходных понятий. Корреляция психических явлений с внешними, физическими, а не с внутренними, физиологическими агентами оказалась при существовавшем тогда уровне знаний о телесном субстрате наиболее доступной сферой экспериментальной разработки фактов и их математического обобщения. 
 Психофизический монизм
 Трудности в осмыслении отношений между физической природой и сознанием, реально назревшая потребность в преодолении дуализма в трактовке этих отношений привели на рубеже XIX XX веков к концепциям, девизом которых стал психофизический монизм. 
 Основная идея заключалась в том, чтобы представить вещи природы и явления сознания "сотканными" из одного и того же материала. Эту идею в различных вариантах излагали Э.Мах, Р.Авенариус, В.Джемс. 
 "Нейтральным" к различению физического и психического материалом является, согласно Маху, сенсорный опыт, то есть ощущения. Рассматривая их под одним углом зрения, мы создаем понятие о физическом мире (природе, веществе), под другим же углом зрения они "оборачиваются" явлениями сознания. Все зависит от контекста, в который включают одни и те же компоненты опыта. 
 Согласно Авенариусу, в едином опыте имеются различные ряды. Один ряд мы принимаем за независимый (например, явления природы), другой считаем зависимым от первого (явления сознания). Приписывая мозгу психику, мы совершаем недопустимую "интроекцию", а именно вкладываем в нервные клетки то, чего там нет. Образы и мысли нелепо искать в черепной коробке. Они находятся вне ее. 
 Предпосылкой такого взгляда являлось отождествление образа вещи с нею самою. Если их не различать, то, действительно, становится загадочным, каким образом все богатство познаваемого мира может разместиться в полутора килограммах мозговой массы. 
 В этой концепции психическое было отъединено от двух важнейших реалий, без соотнесенности с которыми оно становится миражом, – и от внешнего мира, и от своего телесного субстрата. Бесперспективность такого решения психофизической (и психофизиологической) проблемы доказана последующим развитием научной мысли. 
 Физический раздражитель как сигнал
 Переход от физической трактовки отношений между организмом и средой к биологической породил новую картину не только организма, жизнь которого (включая ее психические формы) отныне мыслилась в ее нераздельных и избирательных связях со средой, но и самой среды. Воздействие среды на живое тело мыслилось не по типу механических толчков и не по типу перехода одного вида энергии в другой. Внешний раздражитель приобретал новые сущностные характеристики, обусловленные потребностью организма в адаптации к нему. 
 Наиболее типичное выражение это получило в появлении понятия о раздражителе-сигнале. Тем самым место прежних физических и энергетических детерминант заняли сигнальные. Пионером включения в общую схему поведения категории сигнала как его регулятора был И.М.Сеченов (см. выше). 
 Физический раздражитель, воздействуя на организм, сохраняет свои внешние физические характеристики, но при его рецепции специальным телесным органом приобретает особую форму. Говоря сеченовским языком – форму чувствования. Это позволяло интерпретировать сигнал в роли посредника между средой и ориентирующимся в ней организмом. 
 Трактовка внешнего раздражителя как сигнала получила дальнейшее развитие в работах И.П.Павлова по высшей нервной деятельности. Он ввел понятие о сигнальной системе, которая позволяет организму различать раздражители внешней среды и, реагируя на них, приобретать новые формы поведения. 
 Сигнальная система не является чисто физической (энергетической) величиной, но она не может быть отнесена и к чисто психической сфере, если понимать под ней явления сознания. Вместе с тем сигнальная система имеет психический коррелят в виде ощущений и восприятий. 
 Ноосфера как особая оболочка планеты
 Новое направление в понимании отношений между психикой и внешним миром наметил В.И.Вернадский. 
 Важнейшим вкладом Вернадского в мировую науку явилось его учение о биосфере как особой оболочке Земли, в которой активность включенного в эту оболочку живого вещества является геохимическим фактором планетарного масштаба. Отметим, что Вернадский, отказавшись от термина "жизнь", говорил именно о живом веществе. Под веществом было принято понимать атомы, молекулы и то, что из них построено. Но вещество мыслилось до Вернадского как абиотическое или, если принять его излюбленный термин, как косное, лишенное признаков, отличающих живые существа. 
 Отвергая прежние воззрения на отношения между организмом и средой, Вернадский писал: "Нет той инертной безразличной, с ним не связанной среды для живого вещества, которое логически принималось во внимание при всех наших представлениях об организме и среде: организм – среда; и нет того противопоставления: организм – природа, при котором то, что происходит в природе, может не отражаться в организме, есть неразрывное целое: живое вещество = биосфера".166 
 Этот знак равенства имел принципиальное значение. В свое время И.М.Сеченов, восприняв кредо передовой биологии середины XIX века, отверг ложную концепцию организма, обособляющую его от среды, тогда как в понятие об организме должна входить и среда, его составляющая. Отстаивая в 1860 году принцип единства живого тела и среды, Сеченов следовал программе физико-химической школы, которая, сокрушив витализм, учила, что в живом теле действуют силы, которых нет в неорганической природе. 
 "Мы все – дети Солнца", – сказал Гельмгольц, подчеркивая зависимость любых форм жизнедеятельности от Солнца как источника ее энергии. Иной смысл придавал принципу единства организма и среды Вернадский, учение которого представляло новый виток развития научной мысли. Вернадский говорил не сложном понимании организма (как Гельмгольц, Сеченов и др.), а о ложном понимании среды, доказывая тем самым, что в понятие среды (биосферы) должны входить и организмы, ее составляющие. Он писал: "В биогенном токе атомов и связанной с ним энергии проявляется резко планетное, космическое значение живого вещества, ибо биосфера является той единственной земной оболочкой, в которую непрерывно проникают космическая энергия, космические излучения и прежде всего лучеиспускание Солнца".167 
 Биогенный ток атомов в значительной степени и создает биосферу, в которой происходит непрерывный материальный и энергетический обмен между образующими ее косными природными телами и заселяющим ее живым веществом. Порождаемая мозгом как трансформированным живым веществом деятельность человека резко увеличивает геологическую силу биосферы. Так как эта деятельность регулируется мыслью, то личностную мысль Вернадский рассматривал не только в ее отношении к нервному субстрату или окружающей организм ближайшей внешней среде (как натуралисты всех предшествующих веков), но и как планетное явление. Палеонтологически с появлением человека начинается новая геологическая эра. Вернадский согласен (вслед за некоторыми учеными) называть ее психозойской. 
 Это был принципиально новый, глобальный подход к человеческой психике, включающий ее в качестве особой силы в историю земного шара, придающий истории нашей планеты совершенно новую, особую направленность и стремительные темпы. В развитии психики усматривался фактор, ограничивающий чуждую живому веществу косную среду, оказывающий давление на нее, изменяющий распределение в ней химических элементов и т.д. Как размножение организмов проявляется в давлении живого вещества в биосфере, так и ход геологического проявления научной мысли давит создаваемыми им орудиями на косную, сдерживающую его среду биосферы, создавая ноосферу, царство разума. Очевидно, что для Вернадского воздействие мысли, сознания на природную среду (вне которой сама эта мысль не существует, ибо она в качестве функции нервной ткани является компонентом биосферы) не может быть иным, как опосредованным орудиями, созданными культурой, включая средства коммуникаций. 
 Термин "ноосфера" (от греч. "нус" – разум и "сфера" – шар) был введен в научный язык французским математиком и философом Э.Леруа, который совместно с другим мыслителем Тейяром де Шарденом различал три ступени эволюции: литосферу, биосферу и ноосферу. Вернадский (называвший себя реалистом) придал этому понятию материалистический смысл. Не ограничившись высказанным задолго до него и Тейяра де Шардена положением об особой геологической "эре человека", он наполнил понятие "ноосфера" новым содержанием, которое черпал из двух источников: естественных наук (геология, палеонтология и т.д.) и истории научной мысли. 
 Сопоставляя последовательность геологических наслоений археозоя и морфологических структур отвечающих им форм жизни, Вернадский указывает на процесс усовершенствования нервной ткани, в частности мозга. "Без образования мозга человека не было бы его научной мысли в биосфере, а без научной мысли не было бы геологического эффекта – перестройки биосферы человечеством".168 
 Размышляя по поводу выводов анатомов об отсутствии существенной разницы между мозгом человека и обезьяны, Вернадский замечал: "Едва ли это можно иначе толковать, как нечувствительностью и неполнотой методики. Ибо не может быть никакого сомнения в существовании резкого различия в тесно связанных с геологическим эффектом и структурой мозга проявлениях в биосфере ума человека и ума обезьян. По-видимому, в развитии ума человека мы видим проявления не грубо анатомического, выявляющегося в геологической длительности изменения черепа, а более тонкого изменения мозга... которое связано с социальной жизнью в ее исторической длительности".169 
 Переход биосферы в ноосферу, оставаясь природным процессом, приобретал вместе с тем, согласно Вернадскому, особый исторический характер, отличный от геологической истории планеты. 
 К началу XX века стало очевидно, что научная работа способна изменить лик Земли в масштабах, подобных великим тектоническим сдвигам. Пережив небывалый взрыв творчества, научная мысль проявила себя как сила геологического характера, подготовленная миллиардами лет истории жизни в биосфере. Приобретая форму, говоря словами Вернадского, "вселенскости", охватывая всю биосферу, научная мысль создает новую стадию организованности биосферы. 
 Научная мысль изначально исторична. И ее история, согласно Вернадскому, – не внешнее и рядоположенное по отношению к истории планеты. Это меняющая ее в самом строгом смысле геологическая сила. Как писал Вернадский, созданная в течение геологического времени, установившаяся в своих равновесиях биосфера начинает все сильнее и глубже меняться под влиянием научной мысли человечества. Вновь создавшийся геологический фактор – научная мысль – меняет явления жизни, геологические процессы, энергетику планеты. 
 В истории же научного познания особый интерес вызывал у Вернадского вопрос о субъекте как движущей силе научного творчества, о значении личности и уровня общества (политической жизни) для развития науки, о самих способах открытия научных истин (особенно любопытно, считал он, изучить тех лиц, которые делали открытия задолго до их настоящего признания наукой). "Мне кажется, – писал Вернадский, – изучая открытия в области науки, делаемые независимо разными людьми, при разной обстановке, возможно глубже проникнуть в законы развития сознания в мире".170 Понятие о личности и ее сознании осмысливалось ученым сквозь призму его общего подхода к мирозданию и месту, которое занимает в нем человек. Размышляя о развитии сознания в мире, в космосе, во Вселенной, Вернадский относил это понятие к категории тех же естественных сил, как жизнь и все другие силы, действующие на планете. Он рассчитывал, что путем обращения к историческим реликтам в виде тех научных открытий, которые были сделаны независимо разными людьми в различных исторических условиях, удастся проверить, действительно ли интимная и личная работа мысли конкретных индивидов совершается по независимым от этой индивидуальной мысли объективным законам, которые, как и любые законы науки, отличают повторяемость, регулярность. 
 Движение научной мысли, по Вернадскому, подчинено столь же строгим естественноисторическим законам, как смена геологических эпох и эволюция животного мира. Законы развития мысли не определяют автоматически работу мозга как живого вещества биосферы. 
 Недостаточно и организованной корпорации ученых. Необходима специальная активность личности в процессах преобразования биосферы в ноосферу. Именно эту активность, энергию личности Вернадский считал важнейшим фактором происходящей в мироздании преобразовательной работы. Он различал бессознательные формы этой работы в деятельности сменявших друг друга поколений и формы сознательные, когда из векового бессознательного, коллективного и безличного труда поколений, приноровленного к среднему уровню и пониманию, выделяются "способы открытия новых научных истин". 
 С энергией и активностью личностей, владеющих этими способами, Вернадский связывал ускорение прогресса. При его "космическом" способе понимания мироздания под прогрессом подразумевалось не развитие знание само по себе, но развитие ноосферы как изменений биосферы и тем самым всей планеты как системного целого. Психология личности оказывалась своего рода энергетическим началом, благодаря которому происходит эволюция Земли как космического целого. 
 Термин "ноосфера" означал такое состояние биосферы – одной из оболочек нашей планеты, – при котором она приобретает новое качество благодаря научной работе и организуемому посредством нее труду. При ближайшем рассмотрении становится очевидным, что эта сфера, по представлениям Вернадского, изначально пронизана личностно-мотивационной активностью человека. 
15. Проблема объекта и предмета научного исследования.
 То, что можно объяснить посредством меньшего, не следует выражать посредством большего
 Принцип Оккама
 Процесс научного исследования в норме должен подчиняться определённому порядку: 
Выявление противоречия в научном знании и постановка проблемы. 
Определение объекта, предмета, цели и задач исследования 
Выдвижение рабочей гипотезы и эмпирических гипотез. 
Теоретическое обоснование и описание. 
Планирование исследования. 
Проведение исследования. 
Проверка гипотез на основе полученных данных 
В случае опровержения старой – формулирование новой гипотезы.
 
 Ошибкой является такое изменение этого порядка, когда сначала проводится исследование, а потом формируется гипотеза, цель и задачи. Эта ошибка приводит к обесцениванию результатов исследования. Во-первых, боязнь неподтверждения гипотезы является необоснованной, т.к. опровержение гипотезы порождает такое же научное знание, как и её подтверждение. Во-вторых, творчество исследователя как раз и заключается в построении теоретической модели, которую потом подвергают проверке. Формулируя гипотезу на основе уже проведённого исследования, автор лишает свою работу творческого начала. В-третьих– уверенность исследователя в том, что гипотеза в любом случае будет подтверждена лишает его критической мысли, заставляя использовать «правильные» научные источники. И, наконец, в-четвёртых, пропуск этапа планирования приводит к тому, что при интерпретации данных вскрывается недостаток необходимых данных.
 Существуют общие для всей науки типы исследований:
 Фундаментальное исследование направлено на познание реальности без учета практического эффекта от применения знания. 
 Прикладное исследование проводится в целях получения знания, которое должно быть использовано для решения конкретной практической задачи. 
 Монодисциплинарные исследования проводятся в рамках отдельной науки (в данном случае — психологии). 
 Междисциплинарные исследования требуют участия специалистов различных областей и проводятся на стыке нескольких научных дисциплин. К этой группе можно отнести генетические исследования, исследования в области инженерной психофизиологии, а также исследования на стыке этнопсихологии и социологии. 
 Комплексные исследования проводятся с помощью системы методов и методик, посредством которых ученые стремятся охватить максимально (или оптимально) возможное число значимых параметров изучаемой реальности. 
 Однофакторное, или аналитическое,исследование направлено на выявление одного, наиболее существенного, по мнению исследователя, аспекта реальности.
 Исследования по цели их проведения можно разделить на несколько типов:
 Поисковыеисследования. Проводятся с целью решения проблемы, которую никто не ставил или не решал подобным методом. Иногда аналогичные исследования называют исследованиями «методом тыка»: «Попробуем так, может, что-то и получится». Научные работы такого рода направлены на получение принципиально новых результатов в малоисследованной области.
 Критические исследования. Они проводятся в целях опровержения существующей теории, модели, гипотезы, закона и пр. или для проверки того, какая из двух альтернативных гипотез точнее прогнозирует реальность. Критические исследования проводятся в тех областях, где накоплен богатый теоретический и эмпирический запас знаний и имеются апробированные методики для осуществления эксперимента.
 Уточняющее исследование. Это самый распространённый вид исследований. Их цель — установление границ, в пределах которых теория предсказывает факты и эмпирические закономерности. Обычно, по сравнению с первоначальным экспериментальным образцом, изменяются условия проведения исследования, объект, методика. Тем самым регистрируется, на какую область реальности распространяется полученное ранее теоретическое знание.
 Воспроизводящее исследование. Его цель — точное повторение эксперимента предшественников для определения достоверности, надежности и объективности полученных результатов. Результаты любого исследования должны повториться в ходе аналогичного эксперимента, проведенного другим научным работником, обладающим соответствующей компетенцией. Поэтому после открытия нового эффекта, закономерности, создания новой методики и т.п. возникает лавина воспроизводящих исследований, призванных проверить результаты первооткрывателей. Воспроизводящее исследование — основа всей науки. Следовательно, метод и конкретная методика эксперимента должны быть интерсубъективными, т.е. операции, проводимые в ходе исследования, должны воспроизводиться любым квалифицированным исследователем.
 Приведённые две классификации исследований призваны облегчить путь учёного к цели исследования. С одной стороны, учёный ставит себя в строгие рамки типа и вида исследования, с другой стороны получает возможность наиболее глубоко проработать свою проблему, т.к. за каждым типом исследования стоит огромный ряд конкретных методов. 
 Фундаментальное исследование требует применения аналитических методов. Авторы фундаментальных исследований (чаще говорят – фундаментальных трудов) обращаются к существующим теоретическим положениям, пытаясь развить, доработать, усовершенствовать их путём детального анализа (вспомним труды К.Г. Юнга, В. Райха, К. Хорни – они создали свои теории на базе или отталкиваясь от других), рассматривают целую науку в новой парадигме (философско-психологическая концепция в трудах С.Л. Рубинштейна, информационная модель человека в трудах зарубежных учёных и др.), либо обращаются к новым, малоизученным базовым явлениям (к таким относятся труды З. Фрейда, А. Адлера, Ф. Перлза и др.). Фундаментальность работ корифеев психологии состоит в том, что они смогли, не отбрасывая опыта своих предшественников, развить теорию до такого уровня, чтобы через её призму можно было рассматривать и целую науку – психология, и целое общество, и отдельного человека. Целостность и масштабность фундаментальных работ делает их малопригодными для решения конкретной практической проблемы, однако сама постановка проблемы требует обращения к фундаментальным знаниям.
 Прикладные исследования всегда проводятся в рамках уже существующей теории или нескольких теорий. Результатом таких исследований являются сведения об эффективности различных методов решения проблем, прогностические выводы, нормативные данные по конкретной выборке людей и другие данные, касающиеся решения конкретной задачи, проблемы.
 В большинстве психологических научных трудов используется монодисциплинарный подход. Однако фундаментальные труды всегда содержат данные из других наук. К примеру, в лекциях по общей психологии А.Н. Леонтьева можно найти массу сведений из области биологии, антропологии, лингвистики, К. Леонгард в труде «Акцентуированные личности» привлекает данные из медицины и психиатрии, прекрасное сочетание психологии и антропологии можно видеть в работах К.Г. Юнга, часто встречаются работы, сочетающие в себе психологию и социологию, историю, философию и другие науки.
 Комплексные исследования необходимы в случае неясности структуры изучаемого объекта. В этом случае строится теоретическая модель структуры, затем все её компоненты проверяются на достоверность, после чего модель уточняется. Так, объектом комплексного исследования может стать ценностно-мотивационная сфера личности, структура семейных отношений, особенности взаимодействия в группе. Как видим, в приведённых примерах нет ясного указания на то, что исследовать (не выделен предмет), а лишь указана сфера исследования. В таком случае перед исследователем стоит задача найти такое оптимальное количество параметров (факторов, особенностей), которое позволит без значимых потерь описать структуру изучаемого объекта.
 Однофакторные исследования направлены на изучения одного фактора, явления. Чаще всего этот фактор является неделимым (целостным). К примеру, можно исследовать роль установки при запоминании, динамику агрессии у школьников, влияние особенностей темперамента на успешность в бизнесе и т.д. Однофакторные исследования могут носить и менее прикладной характер, к примеру, можно исследовать роль архетипа матери в украинской культуре, взаимосвязь чувства безопасности и любви к родине и т.д. Однофакторные исследования требуют большой аналитической работы, так как чтобы доказать значимость изучаемого фактора и выдвинуть какие-либо первичные положения необходимо проанализировать очень много особенностей взаимодействия этого фактора с другими.
 Типичной ошибкой многих начинающих исследователей является непонимание масштаба их работы. Так, в однофакторном прикладном исследовании может вдруг обнаружиться «теоретическая часть», напоминающая по объему учебник, в комплексном исследовании «рациональная» мысль может свести причину всего сущего к одному-двум факторам либо наоборот – может быть взято слишком много факторов. Междисциплинарное исследование требует так же и междисциплинарного мышления, привлечение «интересных фактов из поведения животных» является недопустимым в психологии, если оно необоснованно.
 Выбор вида исследования по его цели является важным шагом. В современной психологической науке очень редко используются поисковые исследования, т.к. большинство используемых понятий и открытых явлений уже описаны с большим или меньшим успехом, либо есть схожие теоретические описания. Нужно различать поисковое исследование как разновидность исследования и «метод тыка» внутри критического или уточняющего исследования. Типичная ошибка начинающих исследователей-психологов – это использование множества тестов в одном исследовании, чтобы потом найти в полученных данных какую-нибудь закономерность. Конечно, использование таких масштабных инструментов, как опросник СМИЛ, 16-PF, тестов Айзенка даёт огромное количество информации как дополнительной, так и основной, но нужно помнить, что можно использовать не весь тест, а отдельные его шкалы, необходимые для достижения поставленных задач.
 Критические исследования требуют досконального изучения объекта критики. Сама суть научного знания – его опровержимость, делает критическое исследование очень важным в процессе научного поиска. Воспроизводящее и уточняющие исследования являются основой всей науки и способствуют её постепенному и закономерному развитию.
 Порядок научного исследования предполагает чёткое определение компонентов научного аппарата, таких как проблема работы, актуальность, объект, предмет, гипотеза и т.д.
 Проблема исследования – теоретический или фактический вопрос, требующий разрешения. Этот вопрос должен соответствовать двум критериям: 
Объективность. Возникновение проблемы должно быть продиктовано объективными факторами. 
Значимость. Проблема должна иметь теоретическое или прикладное значение для науки.
 Проблема является основой всей работы. Следовательно, нужно четко, ясно, корректно сформулировать проблему. Она может быть осознана в виде проблемной ситуации, нерешенного вопроса, теоретической или практической задачи и т.п.
 Формулировка проблемы научного исследования — это, по сути, кристаллизация замысла научной работы. Поэтому правильная постановка проблемы — залог успеха. Чтобы верно обнаружить проблему, необходимо понять, что уже разработано в выбранной теме, что слабо разработано, а чего вообще никто не касался, а это возможно лишь на основе изучения имеющейся литературы. 
 Проблема — это своего рода граница между знанием и незнанием. Она возникает тогда, когда прежнего знания становится недостаточно, а новое еще не приняло развитой формы. 
 Актуальность работы - одно из основных требований, предъявляемых к научной работе. В обосновании актуальностиопределяется уровень изученности в психологии избранной проблемы, указывается степень ее новизны для современной науки, дается краткий обзор истории исследований в русле данной проблемы. Здесь же выделяется именно та часть проблемы, которая еще не получила должного освещения в науке, но имеет большое значение для раскрытия психологических механизмов и закономерностей проблемы в целом.
 Определить актуальность темы - означает также подчеркнуть ее связь с важными аспектами тех или иных социальных проблем современности, решению которых может способствовать ее исследование.
 Обоснование актуальности темы должно соответствовать следующим конкретным требованиям: во-первых, должны быть кратко освещены причины обращения именно к этой теме именно сейчас; во-вторых, должна быть раскрыта актуальность обращения к этой теме применительно к внутренним потребностям науки — объяснить, почему эта тема назрела именно сейчас, что препятствовало адекватному раскрытию ее раньше, показано, как обращение к ней обусловлено собственной динамикой развития науки, накоплением новой информации по данной проблеме, недостаточностью ее разработанности в имеющихся исследованиях, необходимостью изучения проблемы в новых ракурсах, с применением новых методов и методик исследования и т.д.
 Исследование можно считать актуальным лишь в том случае, если актуально не только данное научное направление, но и сама тема актуальна в двух отношениях: ее научное решение, во-первых, отвечает насущной потребности практики, а во-вторых, заполняет пробел в науке, которая в настоящее время не располагает научными средствами для решения этой актуальной научной задачи.
 Объект — это избранный элемент реальности, который обладает очевидными границами, относительной автономностью существования и как-то проявляет свою отделенность от окружающей его среды. Объект порождает проблемную ситуацию и избирается для изучения.
 Объект психологического исследования - это определенная психологическая реальность, на которую направлена познавательная деятельность исследователя.
 Предмет — это свойства, стороны, отношения, особенности, процессы данного объекта, которые выделяются для изучения. Таким образом, в одном и том же объекте может быть выделено множество предметов исследования.
 Определение предмета исследования означает и установление границы поиска, и предположение о наиболее существенных в плане поставленной проблемы связях, и допущение возможности их временного вычленении и объединения в одну систему. В предмете в концентрированном виде заключены направления поиска, важнейшие задачи, возможности их решения соответствующими научными средствами и методами.
 Точное определение предмета избавляет исследователя от заведомо безнадежных попыток «объять необъятное», сказать все, притом новое об объекте, имеющем в принципе неограниченное число элементов, свойств и отношений. Формулирование предмета исследования – результат учета задач, реальных возможностей и имеющихся в науке эмпирических описаний объекта, а также других характеристик исследования.
 Цель – это обоснованное представление об общих конечных или промежуточных результатах научного поиска. По существу, в цели формулируется общий замысел исследования. Поэтому она должна быть сформулирована кратко, лаконично и предельно точно в смысловом отношении. Как правило, определение цели позволяет исследователю окончательно определиться с названием своей научной работы, ее темой.
 Задачи – действия, которые в своей совокупности должны дать представление о том, что нужно сделать, чтобы цель была достигнута. Важно выстроить такую последовательность задач, которая позволяла бы определить «маршрут» научного поиска, его логику и структуру. 
 В научных работах задачи ставятся как перед теоретической частью, так и перед эмпирической. Для теоретического анализа ставятся задачи типа «Раскрыть психологическое содержание понятия ...», «Определить психологическую структуру феномена ...» и т.п. Задачи эмпирического исследования формулируются примерно так: :«Установить зависимость ...», «Разработать и апробировать методику ...», «Изучить влияние ... на развитие ...» и т.п.
 Гипотеза - это предположение о фактах, связях, принципах функционирования и развития психических явлений, не имеющих эмпирического или логического обоснования, или обоснованных недостаточно.
 Гипотеза не может быть истинной или ложной, поскольку утверждение, содержащееся в ней, носит проблематичный характер. О гипотезе можно говорить лишь как о корректной или некорректной по отношению к предмету исследования.
 По масштабу применения гипотезы разделяют на: 
Рабочая гипотеза - отражает основное содержание исследования, которое выводится из общих знаний и теорий и служит в качестве руководства для более глубоких размышлений.
Эмпирические гипотезы - конкретизация общих для данного исследования гипотез. Эти гипотезы являются частными следствиями рабочей гипотезы.
Статистические гипотезы – гипотезы сформулированные в терминах математической статистики. Служат для организации сравнения и обработки полученных данных. Наличие этой гипотезы обязательно, так как она организует процесс статистической обработки данных так же, как гипотеза исследования организует процесс исследования. При проверке статистических гипотез используются два понятия: Н1(гипотеза о различии) и Н0(гипотеза о сходстве). Как правило, ученый ищет различия, закономерности. Подтверждение первой гипотезы свидетельствует о верности статистического утверждения Н1, а второй— о принятии утверждения Н0— об отсутствии различий.
 Виды гипотез можно разделить на гипотезы о наличии: 
 А) явления; 
 Б) связи между явлениями; 
 В) причинной связи между явлениями.
 Отличаясь от предположения, психологическая гипотеза должна соответствовать следующим методологическим требованиям: логической простоты и непротиворечивости, вероятности, широты применения, концептуальности, научной новизны и верификации. 
 Первое требование – логической простоты – предполагает, что гипотеза не должна содержать в себе ничего лишнего. Ее назначение – объяснять как можно больше фактов возможно меньшим числом предпосылок, представлять широкий класс явлений, исходить из немногих оснований. Часто излишним является некое предварительное вступление перед формулировкой гипотезы: в результате констатирующего эксперимента сделано предположение, что..., в результате предварительного изучения указанной проблемы и анализа предмета исследования выдвинута гипотеза... и т. п.
 Требование логической непротиворечивости расшифровывается следующим образом: во-первых, гипотеза есть система суждений, где ни одно из них не является формально-логическим отрицанием другого; во-вторых, она не противоречит всем имеющимся достоверным фактам, в-третьих, соответствует установленным и устоявшимся в науке законам. Однако последнее условие нельзя абсолютизировать, иначе оно станет тормозом для развития науки.
 Требование вероятности гласит, что основное предположение гипотезы должно иметь высокую степень возможности ее реализации. Иначе говоря, гипотеза может быть и многоаспектной, когда помимо основного предположения имеются и второстепенные. Некоторые из них могут и не подтвердиться, но основное положение должно нести в себе высокую степень вероятности.
 Требование широты применения необходимо для того, чтобы из гипотезы можно было бы выводить не только те явления, для объяснения которых она предназначена, но и возможно более широкий класс других явлений.
 Требование концептуальности выражает прогностическую функцию науки: гипотеза должна отражать соответствующую концепцию или развивать новую, прогнозировать дальнейшее развитие теории.
 Требование научной новизны предполагает, что гипотеза должна раскрывать преемственную связь предшествующих знаний с новыми.
 Требование верификации означает, что любая гипотеза может быть проверена. Как известно, критерием истины является практика. В психологии и педагогике наиболее убедительны те гипотезы, которые проверяются опытно-экспериментальным путем, но возможен также вариант логических операций и умозаключений.
 Опираясь на эти требования можно сформулировать ряд практических рекомендаций для описания гипотезы исследования:
 – она не должна включать в себя слишком много предположений (как правило, одно основное, редко больше); 
 – в нее нельзя включать понятия и категории, не являющиеся однозначными, не уясненные самим исследователем; 
 – при формулировке гипотезы следует избегать ценностных суждений;
 – гипотеза должна быть адекватным ответом на поставленный вопрос, соответствовать фактам, быть проверяемой и приложимой к широкому кругу явлений;
 – требуется безупречное ее стилистическое оформление, логическая простота; 
 – соблюдение преемственности с уже имеющимся знанием.
 Научная новизна — это признак, наличие которого дает автору право на использование понятия «впервые» при характеристике полученных им результатов и проведенного исследования в целом. Чаще всего научная новизна сводится к так называемому элементу новизны. Элементы новизны могут присутствовать как в теоретических положениях (закономерность, принцип, концепция, гипотеза и т.д.), так и в практических результатах (правила, рекомендации, средства, методы, требования и т.д.)
 Научная новизна может заключаться в уточнении данных о каком-либо психологическом феномене, в дополнении сведений о том или ином психическом явлении, процессе, в определении внутренних и внешних детерминант возникновения, развития и формировании психического образования;в определении структуры какого-либо процесса и критериев его оценки, в выявлении зависимости между исследуемыми переменными, а также в разработке средств влияния на развитие каких-либо свойств, качеств и т.д.
 Практическая значимость - работы может состоять в разработке системы коррекционной работы, программы формирования какого-либо качества, методики диагностики отдельных качеств, свойств, состояний, в разработке психолого-педагогических рекомендаций и т.д. 

16. Теория отражения.
 Теория отражения является единой методологической основой отечественной психологии. В отечественной психологии психические явления рассматриваются как различные формы субъективного отражения объективной действительности.
 Во время возникновения и становления теории отражения существовали иные взгляды и направления.
 - объективистские направлениями в психологии, которые объявляли термины и понятия, характеризующие внутренний мир человека ненаучными. Предметом науки было  объявлено поведение, которое исследовалось как нечто существующее само по себе, независимо от субъекта, личности, его реализующей.
 - субъективистские направления наоборот считают субъективный мир человека реальностью, замкнутой, подчиняющейся своим собственным законам, нет точек связей с миром физическим, соответственно невозможно научное изучение психики.
 - дуалистические концепции – телесное и психическое рассматривались как две самостоятельные субстанции. Традиция восходит к Декарту. Фехнер стремился количественно выразить отношение между стимулами, воздействующими на органы чувств и вызываемыми ими ощущениями. Т.о. физические и психические явления предстают как две стороны единой реальности.
 - Экклз выдвинул идею существования 3 миров, находящихся в различных измерениях:
мир физических объектов, материи и энергии биологических объектов. 
мир состояний сознания, идей, субъективного знания и свободной воли. Уровнями этого мира являются эмоции и чувства, воспоминания, воображение и планирование будущего, уровень Я – центр мира сознания. 
мир культуры – философии, истории, науки, искусства. Мир сознания и мир материи существуют каждый в своем пространстве.
  
             Психика – свойство особым образом высокоорганизованной материи. Как возникло психическое отражение? Чтобы поведение было адекватно среде, нужно чтобы среда отражалась организмом. Отражение позволяет за короткий промежуток времени воспроизвести длительный ряд событий. В процессе психического отражения происходит  преобразование и отбор информации. Появляется возможность предвидеть будущее.
  
 Особенности процесса отражения
  
 1. Отражение субъективно и должно рассматриваться в связи с познающим субъектом. Психические процессы, в которых осуществляется процесс отражения, существуют не сами по себе, изолировано и независимо от субъекта, а напрямую зависят от свойств познающего.  
 2. Отражение не статично.  Образ трансформируется и существует только в процессе отражения, в котором психические процессы развертываются в направлении от нерасчлененного отражения действительности к структурированному целостному ее отражению.
 3. Психические процессы не изолированы друг от друга, их разделение в целостном акте отражения обусловлено трудностями исследования. Психика едина и целостна, только несовершенство познающего субъекта заставляет выделять в ней такие абстракции, как «мышление», «память», «внимание» и т.д.
  
             Отражение имеет системную природу, должно рассматриваться в разных аспектах:
С точки зрения форм отражения отражение может быть моно- и полимодально, чувственно и рационально, конкретно и абстрактно и т.д.
 2. С точки зрения возможных механизмов, реализующих отражение  – психологических и нейрофизиологических, переработки информации, формирования картины мира и др.;
С точки зрения возможных результатов отражения – сенсорно-перцептивный образ, образ воображения, мнемический образ, понятие, знак, символ и пр. 
С точки зрения функций отражения в деятельности и общении, поведении – уровень произвольности регуляции, ее эмоциональные и волевые характеристики и пр.
  
 Б.Ф. Ломов выделял три уровня психического отражения:
  
сенсорно-перцептивный (ощущения, восприятия): осуществляются при непосредственном взаимодействии субъекта с объектом, предполагают воздействие стимулов на органы чувств, протекают в реальном времени. Их функция - регуляция выполняемого действия, его соответствие текущей ситуации.
 2. "представленческий" (воображение, эйдетическая память, образное мышление): движение вторичных образов, в отсутствие непосредственного воздействия внешних предметов на органы чувств. Эти образы являются обобщенными, они трансформироваться и интегрируются. Функция процессов представления - формирование эталонов, планирование действий, их контроль и коррекцию.
 3. речемыслительный (понятийное мышление, вербальная память). Процессы речемыслительного уровня нужны для отражения существенных связей и отношений объективной действительности. Они являются социально опосредствованными, благодаря им субъект выходит за пределы наличной ситуации поведения, что дает возможность планировать деятельность и регулировать жизненный путь личности.
 Все эти уровни психического отражения взаимосвязаны и переходят друг в друга. В реальной жизнедеятельности человека они осуществляются одновременно, в зависимости от цели деятельности и характера решаемых задач тот или иной уровень оказывается ведущим.
  
 Б.Ф. Ломов на основе экспериментальных исследований дал развернутую характеристику процесса психического отражения.
Процесс психического отражения проходит ряд стадий, или фаз, обеспечивающих все более полный и адекватный образ действительности. 
Процесс отражения реализуется во временном единстве прошлого, настоящего и будущего. 
Он обладает свойствами неаддитивности (несводимости целого к сумме частей), гетерогенности (разнородности) и недизъюнктивности (неделимости), а его результат – мультипликативностью (многообразности). 
Детерминация психического процесса носит множественный характер и меняется в ходе самого отражения. 
Конкретный результат психического отражения (образ, понятие и т.п.) становится предпосылкой его дальнейшего протекания. 
Каждый отдельно выделяемый в исследовании психический процесс представляет собой момент движения психики в целом.

17. Категория мотива. Соотношение мотива с другими психическими образованиями.
 Прежде чем войти в разряд психологических категорий и закрепиться в языке науки, представление о мотиве неизменно и повсеместно появлялось (под различными именами) во всех случаях, когда возникал вопрос о причинах человеческого поведения. 
 Мотив (от лат. moveo – двигаю) – это то, что движет живым существом, ради чего оно тратит свою жизненную энергию. 
 Мотив не может быть адекватно объяснен сам по себе, вне неразлучных связей и изначальной включенности в систему тех детерминант – образа, отношения, действия, которые конституируют общий строй психической жизни. Его "служба" в этой жизни представлена тем, чтобы придать поведению импульс и направленность к цели, поддерживая энергетическое подкрепление поведения на всем пути стремления к ней. 
 Будучи непременным "запалом" любых действий и их "горючим материалом", мотив издавна выступал на уровне житейской мудрости в различных представлениях о чувствах (например, удовольствия или неудовольствия), побуждениях, влечениях, стремлениях, желаниях, страстях, силе воли и т.д. Переходя от житейской мудрости к научным объяснениям, следует начать со взглядов на мотив в эпохи, когда изучение психологических вопросов считалось занятием для философов. 
 Локализация мотива
 В период античности была проведена различительная линия не только между чувственным познанием и мышлением, но также между этими разрядами явлений и побуждениями человека. Это отразилось на представлении о различных "частях" (у Аристотеля функциях) души. Как отмечалось, они изображались разделенными даже анатомически. Пифагор, Демокрит, Платон помещали разум в голове, мужество – в груди, чувственное вожделение – в печени. У Платона это разграничение приобрело этический характер. Он считал разумную душу (она осела в голове, как наиболее близкая к небесам, к нетленному царству идей) высшим достоянием человека. Низкая – "алчущая" – часть души уводит к низменным целям, препятствует благородным мотивам. На разум возлагалась задача "обуздания" этих рвущих человека в разные стороны побуждений. В образной форме Платон описал проблему конфликта мотивов в известном мифе о колеснице, в которую впряжены два коня противоположных цветов – черный и белый; каждый тянет в свою сторону. 
 Историк Р. Уотсон видит иронию истории в том, что главный вклад в психологию Платона-философа, который превыше всего ставил разум, свелся к акцентированию иррационального в человеке. 
 Аристотель среди функций души выделил стремление "к чему-либо" или "от чего-либо". За этим стояло утраченное последующей психологией и возродившееся в новейший период положение о том, что мотив всегда имеет предметную направленность, поскольку предмет, к которому стремится организм, может стать целью, лишь будучи представлен в форме образа. 
 Стремление неотделимо от ощущения. Оно сигнализирует о том, достигнута ли цель, вызывая у субъекта чувства удовольствия или неудовольствия. Тем самым объективно присущее организму стремление (имеющее смысл мотива, который побуждает организм действовать) соотносилось с субъективно испытываемыми чувствами. Впоследствии вопрос о связи мотивационных факторов с эмоциональными станет важнейшим для многих теорий. 
 У Аристотеля сама по себе эмоция (удовольствие или неудовольствие) – не мотив поведения, а сигнал достижения цели стремления. Наряду со стремлением важным мотивационным началом Аристотель считал аффекты. 
 Если стремления относились к организму, то понятие об аффектах соединяло психологию с этикой, с отношением человека к другим людям. Считалось, что в случаях, когда аффективная реакция является либо избыточной, либо недостаточной, человек поступает дурно. "Всякий в состоянии гневаться, и это легко, также и выдавать деньги и тратить их, но не всякий умеет и нелегко делать это по отношению к тому, кому следует и насколько и ради чего и как следует". Крайности безнравственны. Но между ними имеется "золотая середина". Оптимальным состоянием, если речь идет о деньгах, является щедрость, негативными же полюсами – либо расточительство, либо скупость. 
 Платон возлагал обуздание побуждений на силу разума. Согласно же Аристотелю, человек способен выработать правильные аффекты благодаря своему личному опыту, систематическому обучению. 
 Воспитание чувств совершается в поступках. "Справедливым человек становится, творя дела справедливые, а умеренным – поступая с умеренностью, а без подобной деятельности пусть никому и в голову не приходит стать хорошим человеком". 
 Тем самым мотив наделялся нравственным знаком, определяющим смысл реального действия – поступка. Сам же поступок приобрел роль творческого начала характера (личности). 
 Аффект и разум
 Отношение между разумом и аффектом заняло значительное место в психологических воззрениях философских школ в эллинистический период. Школа стоиков, в частности, отвергла разделение Платоном души на рациональную и иррациональную. Все психические процессы считались разумными. Страсти, желания, аффекты относились на счет неправильной деятельности мышления, в результате которой они становятся болезненными состояниями души. Избавить от них способен разум, в котором виделось главное терапевтическое средство (своего рода "логотерапия"). 
 Наконец, в эпоху крушения античной цивилизации в учении Августина в качестве основной мотивирующей силы действий души выступает, взамен мышления и аффектов (эмоций), особая, чуждая всему материальному, сила воли, которая распоряжается как своими орудиями мозгом, органами чувств и движений. Отпечатки вещей в этих органах сами по себе никакого знания не содержат. Воля, выраженная во внимании, превращает эти отпечатки в чувственные образы. Все другие психические процессы возникают и изменяются благодаря чисто духовной волевой активности. Она же поворачивает душу к самой себе, становясь источником осознания личностью своего внутреннего опыта. 
 Проблема воли
 К Августину восходит волюнтаризм, воспринятый в последующие века рядом учений о мотивационном приоритете воли в психической организации человека. Со времен Августина вопрос о соотношении непроизвольного и произвольного в реакциях и поступках индивида служил темой многих философских дискуссий и школ. Понятие о произвольности ассоциировалось с теми процессами в организме, которые регулируются осознаваемой целью и духовными актами субъекта как последней причинной инстанции, 
 Психологические соображения соотносились с глобальной философско-религиозной проблемой свободы воли. Первый крутой поворот к новым объяснениям произошел с открытием Декартом рефлекторной природы поведения в его учении о страстях. Как отмечалось, применительно к человеку это учение прокламировало бескомпромиссный дуализм. Материальное тело предстало в образе автомата, запускаемого в ход внешними импульсами, промежуточным эффектом действия которых становятся восприятия и элементарные чувства, а конечным эффектом – "раздувание" мышц. Но наряду с этим организм приводится в действие "излучениями" другой, бестелесной субстанции, откуда исходят акты сознания и воли, а также высшие интеллектуальные чувства. 
 Декартов дуализм царил над умами в течение трех столетий. Его отражением стала в конце концов версия о необходимости "двух психологий" – объяснительной, которая усматривает причины изучаемых явлений в телесной механике, и описательной (или понимающей), интуитивно проникающей в душевную жизнь с целью постичь ее уникальность, ее озаренность богатством культурных ценностей. 
 Однако уже в Декартовы времена была предпринята величественная попытка объяснить с геометрической строгостью, руководствуясь не интуицией, алогическим анализом, мотивы поведения человека как телесно-духовного существа. Эта попытка принадлежала оппоненту Декарта Спинозе. Он отверг убеждение в том, что воля это самостоятельная причинная сущность. "Воля и разум, – утверждал Спиноза, – одно и то же". 
 Иллюзия свободы воли – результат незнания истинных причин. Этими причинами являются аффекты. Под ними имелись в виду не Декартовы "страсти" (то есть страдательные состояния) души, которые, возникая в организме, могут быть только результатом того, что он испытывает; служить же мотивом его действий, влиять на них они бессильны. Аффекты, согласно Спинозе, – это особые телесно-психические состояния. Их великое множество. Аффекты ненависти, гнева, зависти и т.д., рассматриваемые сами по себе, вытекают из той же необходимости и могущества природы, как и все остальные единичные вещи. 
 Спиноза, обращаясь к аффектам, усматривал задачу философии в том, чтобы, неотступно следуя принципу причинности, объяснить предназначение аффектов как движущих сил человеческого бытия, Спиноза предложил строго объективное изучение аффектов взамен сбора сведений о том, как они переживаются испытывающим их субъектом. Рассматривая их в объективной системе отношений, он сводил богатство аффектов к трем основным, имя которым: влечение, печаль и радость. Он наделил аффекты действительным влиянием на организм (тело), считая, что печаль уменьшает способность тела к действию, тогда как радость увеличивает ее. 
 Важнейшие нововведения Спинозы: подход к аффектам с позиций, отвергающих дуализм телесного и духовного, придание им реальной причинной роли в жизнедеятельности – побудили в XX веке Л.С.Выготского задуматься над перспективой создания теории, способной применить идеи Спинозы к современной психоневрологии. Последняя нуждалась в преобразовании, поскольку все еще продвигалась в русле дуализма Декарта. Свой замысел Выготский не реализовал. Но поучительно его обращение к Спинозе, который обнажил – на уровне философской рефлексии – уязвимость дуализма в объяснении мотивов, правящих человеком. 
 Природное и нравственное
 Столкновение естественных инстинктов с нравственным зарядом "рефлексов головного мозга" ставило вслед за проблемой жизненной истории мотивов проблему их конфликта. Обе проблемы решались с надеждой на определяющую роль воспитания. Ведь категория рефлекса после Сеченова из анатомической схемы становилась не только нейродинамической, но способной создавать новые формы поведения благодаря двум обстоятельствам: как пластичности нейросубстрата, так и преобразованию мотивации. 
 Новое понятие о рефлексе стало предпосылкой рождения и развития русской рефлексологии. В ее объяснительные установки наряду с признаком пластичности (чуждым модели "рефлекторной дуги") вошло также представление о мотивационном обеспечении нового, прижизненного рефлекса. 
 "Дуга" имела свой биологический смысл. Она выполняла защитную функцию, обороняя организм от угрожающих ему агентов. Новый рефлекс, схема которого была "прописана" Сеченовым, позволял организму выйти на простор жизненных встреч со средой, применительно к которой у него не было заготовленных формул поведения. Чтобы действовать в этой среде, требовалась мотивационная энергия. 
 В школах Павлова и Бехтерева эта энергия, как и в случае рефлекторной дуги, предполагалась скрытой в "мудрости тела", то есть считалась призванной решать биологическую задачу на выживание. У Сеченова воспитание рефлекса подчинялось социально-нравственной задаче формирования страстной и волевой личности, которая "не может не делать добро". Таков был гражданский мотив его концепции мотивации, вдохновленный надеждой на появление на русской земле людей, свободных от рабства и барства. 
 Высокая гражданственность была присуща как Павлову, так и Бехтереву. Но в своих лабораториях они не могли экспериментировать иначе, как в русле программ, для которых сложились предпосылки в логике развития науки. Поэтому у обоих ученых схема выработки новых рефлексов строилась на идее биологической значимости мотива, обозначаемого термином "подкрепление" (термин Павлова). Мотив соответствовал потребности организма в самосохранении, в удовлетворении его биологических потребностей. Если некогда безразличный внешний раздражитель побуждал действовать, то не иначе как сигнал к будущему подкреплению. "Условная" мотивация черпала энергию в "безусловной", заложенной в организме самой его природой. 
 Учения Бернара (о витальной активности организма, направленной на удержание стабильности его внутренней среды) и Дарвина (об активности, направленной на адаптацию к среде внешней) служили предпосылкой новых воззрений на объективный (независимый от сознательной цели) характер мотивов поведения. 
 От Бернара протянулись идейные нити ко всем теориям (начиная от Павлова и до различных ветвей бихевиористского направления), которые объясняют мотивацию потребностями живого тела в том, чтобы противодействовать всему, что угрожает его целостности, нормальному обмену веществ и т.д. 
 От Дарвина было воспринято доказательство того, что целесообразность поведения объяснима без обращения к цели как феномену сознания субъекта. Отсюда был прямой шаг к признанию мотива величиной, действующей безотносительно к знанию личности о том, что же ею движет, к чему она стремится, ради чего поступает именно так, а не иначе. 
 Здесь заложены корни психоанализа Фрейда. Дарвиновские выводы об инстинкте и об объективном характере побуждений, заложенных в глубинах жизни, Фрейд перевел с биологического языка на психологический, развив свою теорию мотивации. Он перенес ее в новую плоскость, соотнеся с проблемами строения и развития психики человека. И тогда складывалась совершенно иная ситуация, чем в направлениях, где мотивирующее начало поведения виделось под углом зрения его биологической природы. 
 Применительно к человеку невозможно было устранить вопрос о роли сознания. Всесилие этой роли, увековеченное всеми прежними теориями и подтверждаемое общечеловеческим опытом, ставилось под сомнение. Тем не менее, обойти ее было невозможно. И первый же фрейдовский вывод запечатлела версия о конфликте между голосом сознания и мощью скрытых от него глубинных бессознательных влечений. 
 Мотив в структуре личности
 Воспитанный в молодости на идеях строжайшего детерминизма, Фрейд настаивал на том, что любые психические феномены, даже кажущиеся нелепыми или иррациональными, случайными или бессмысленными, жестко обусловлены игрой подспудных психических сил (сексуальных либо агрессивных влечений). Спасаясь от них, человеческое существо ставит этим слепым психическим стихиям "запруду" в виде различных защитных механизмов, важнейший из них – механизм вытеснения. Вытесненное влечение, сталкиваясь с цензурой сознания, ищет различные обходные пути и разряжается в формах, внешне нейтральных, порой даже бессмысленных, но имеющих свой символический план. Их разгадкой и занялся психоанализ, толкуя сновидения, изучая различные оговорки и ошибки памяти, необычные ассоциации (связи) мыслей. 
 Почему же сознание, в котором после Дарвина и Спенсера стали признавать орудие адаптации к среде, средство возможно более эффективного приспособления к угрожающим организму внешним силам, выступило как инструмент нейтрализации внутренних сил? Потому что Фрейд вводил в свою конструкцию противостоящий всему инстиктивно-биологическому в человеке социальный фактор. Социальные нормы, запреты, санкции также обладают мотивационной силой. Они вынуждают личность неосознанно хитрить, обманывать себя и других по поводу своих истинных побуждений. 
 Анализ сложной мотивационной структуры личности привел Фрейда к трехкомпонентной модели ее устройства как динамичного и изначально конфликтного. Конфликтность выступила в столкновении бессознательных влечений с силой "Я", вооруженного своими орудиями самозащиты, и давлением сверх-"Я" (инстанции, представляющий социум как враждебное индивиду начало). 
 Наряду с Фрейдом существенно обогатил категорию мотива Курт Левин. Он был близок гештальттеории с ее увлеченностью революционными событиями в физике, где утвердилось понятие о поле. Но гештальтисты сосредоточили свои усилия на разработке категории образа, тогда как Левин обратился к динамике мотивов в индивидуальном, а затем и коллективном поведении. 
 Мотив и поле поведения
 Понятие о поле Левин, переводя его на психологический язык, обозначил термином "жизненное пространство". Оно мыслилось как целостность, где нераздельны индивид и значимое для него, притягивающее и отталкивающее его окружение. 
 Как и Фрейд, Левин внес важный вклад в разрушение традиционных взглядов на мотив как побуждение, конечным источником которого служит субъект, преследующий цель, данную в осознаваемом им внутреннем образе. Как и Фрейд, Левин стал на путь разработки принципа психической причинности. Данная объективно, подобно биологической и социальной причинности, она отлична от них. В то же время именно в силу своей объективности она выступала в такой трактовке, которая позволяла преодолеть версию о "замкнутом психическом ряде", где одно явление сознания субъекта (волевой импульс, образ цели, чувственный порыв, акт апперцепции) производит другое. 
 Продвигаться в русле объективного, адекватного нормам любой науки объяснения психики как особой реальности, несводимой к другим формам бытия, – таково было веление времени. Одним из откликов на его запросы стала левиновская концепция мотивации. Согласно этой концепции, движущим фактором поведения (независимо оттого, осознается он или нет) служит мотивационная напряженность жизненного пространства, имеющего свои законы преобразования, отличные от законов, по которым возникают ассоциации, связи стимулов с реакциями и т.д. 
 Поиски объективной динамики мотивов как непременной детерминанты поведения сближали Левина с Фрейдом. Но во многом они расходились. Фрейд был сосредоточен на истории личности. Мотивацию он сводил к нескольким глобальным влечениям, объекты которых фиксируются в детстве. Исходя из этого предполагалось, что наличная мотивация человека детерминирована его давними "комплексами", "фиксациями", "замещениями". Отсюда и направленность психоанализа – "раскапывать" далекое прошлое личности. 
 В отличие от Фрейда Левин учил, что объяснить поведение можно только из тех отношений, которые складываются у личности с ее непосредственной, конкретной средой в данный микроинтервал времени. Прошлый опыт может влиять на субъекта только в том случае, если сохраняется актуальность этого опыта "здесь и теперь". Отсюда и аисторизм левиновской модели. Этой модели он надеялся придать математическую точность, внедрив в психологию идеи топологии (раздела геометрии, изучающего преобразования различных областей пространства) и векторный анализ. 
 Вместо слов и чисел Левин применил язык графических символов. Именно ими изображались "жизненное пространство" и его районы, цели, барьеры на пути к ним. Направление психологической силы (к какому-либо району или прочь от него) обозначалось стрелкой, а величина этой силы – длиной вектора. Психологические силы возникают внутри "поля" в динамике целого. 
 Левин полагал, что нет принципиальных различий между органической потребностью, "например потребностью в пище", и мотивацией, присущей деятельности человека. Имеется общая мотивационная динамика. Поэтому такие известные проявления органической потребности, как голод, насыщение, пресыщение, Левин использовал для экспериментального изучения мотивов, движущих испытуемым при исполнении заданий, не имеющих биологического плана (при чтении стихов, рисовании). И в этих случаях наблюдалось насыщение и пресыщение, которые Левин отнес за счет падения уровня напряжения в мотивационной системе данного действия. В то же время он выделил особый класс мотивов, которые, будучи сходны по своей динамике с биологическими, решительно отличаются от них тем, что возникают только у человека в виде намерений. Он назвал их квазипотребностями. 
 Оценивая концепцию Левина, Л.С.Выготский усматривал ее значимость в преодолении дуалистического подхода к аффективной жизни. Аффект в данном контексте означал динамический, активный, энергетический аспект эмоции; подход же к нему оценивался Выготским как единственный способ понимания аффекта, допускающий действительно научное детерминистское и истинно каузальное объяснение всей системы психических процессов. 
 Чтобы понять столь высокую оценку левиновской трактовки мотивации, надо иметь в виду, что она давалась в противовес дуализму Декарта, который как бы незримо присутствует на каждой странице психологических сочинений об эмоциях. Монизм и детерминизм таковы, по мнению Выготского, преимущества Левина перед всеми, кто со времен Декарта продолжал идти по стопам этого великого французского мыслителя. 
 Монизм Левина заключался в том, что всю мотивационную сферу безостаточно (от простейших побуждений до высших квазипотребностей и волевых действий) он описывал в качестве подчиненной одним и тем же динамическим законам. Детерминизм Левина заключался в том, что любое побуждение (мотив) мыслилось возникающим в "системе напряжений", создаваемой силами поля. В этой системе сам мотив выступал в качестве силы, которая действует объективно, в границах "жизненного пространства", а не в замкнутом "пространстве" сознания субъекта. 
 Заслуга Левина – в укреплении представления о мотиве как особой психической реалии (не сводимой ни к биологическим детерминантам вроде инстинкта или "подкрепления", ни к социальным детерминантам вроде "сверх-Я" у Фрейда, ни к самостийной силе воли). Тем самым укреплялось понятие о психической причинности, одной из составляющих которой выступал мотив. Это в свою очередь укрепляло собственный категориальный аппарат психологии, неотъемлемым рабочим компонентом которого является категория мотива. 
 Однако, сопоставляя теоретическую схему Левина, прошедшую мощную экспериментальную проверку в его школе, с приведенным выше взглядом Выготского на аффект (этот термин у Выготского, вслед за Спинозой, был синонимом мотива), нетрудно заметить, что монизм, в котором усматривалось главное достижение Левина, не совпадал с монизмом, который грезился Выготскому, определявшему аффект как "целостную психофизиологическую реакцию". 
 Никакой корреляции с психофизиологией левиновская концепция не знала. Утверждая своеобразие и нередуцируемость психического детерминизма (и в этом было знамение прогресса), она устраняла из динамики мотивации ее физиологическую и, тем самым, реальную телесную "ткань". Между тем в самой физиологии зарождалось движение, устремленное к объяснению поведения целостного организма как телесно-психической, телесно-духовной системы. 
 Дуализм разъедал не только психологию. В эпоху ее самоутверждения под знаком науки о сознании, изучающей непосредственный опыт субъекта, это обстоятельство лишь укрепляло уверенность физиологов в том, что им нечего делать с этим опытом. 
 Тем не менее логика движения знания (а в России и социальные запросы) вела к решениям, сближавшим разъятые философией, но нераздельно представленные в жизнедеятельности организма телесные и психические явления. Их сближение требовало пересмотреть первичные способы их объяснения, как и программы исследования. Поиск шел в русле созданной Сеченовым традиции. Ее радикально углубило учение Павлова о высшей нервной деятельности. Оно изменяло взгляд на адаптивное поведение целостного организма, раскрыв специфику его сигнальной регуляции. Но принципиальная схема Павлова редуцировала выработку новых реакций к их мотивационному обеспечению биологическими потребностями. 
 Доминанта
 Иной путь избрал А.А.Ухтомский. Созданное им учение о доминанте интегрировало физиологическую картину динамического взаимодействия нервных центров с представлениями о мотивационной направленности поведения целостного организма. Есть все основания полагать, что доминанта (как и условный рефлекс) является столь же физиологическим, сколь психологическим понятием. Категориальный анализ не оставляет сомнений в том, что в этом понятии, рассматриваемом под психологическим углом зрения, представлена категория мотива. 
 В физиологическом плане в центре учения о доминанте – согласно Ухтомскому – идея конфликта нескольких раздельных потоков возбуждения, протекающих в общем субстрате. Когда один из потоков оказывается доминирующим, он овладевает "выходом" системы. Все остальные импульсы, воздействующие на организм, не вызывают положенных им "по штату" сенсомоторных реакций, но лишь подкрепляют эту текущую рефлекторную установку, с одной стороны, и с еще большей силой тормозят все остальные рефлекторные дуги – с другой. 
 Что касается психологического содержания концепции доминанты, то оно кристаллизовалось постепенно. Сперва оно выступало как процесс внимания. Ухтомский пишет, что когда он увидел в первый раз явления стойкого торможения кортикальных иннерваций локомоторного аппарата в момент подготовки другого цепного рефлекса, то невольно сказал сам себе, что здесь он имеет дело с элементарным процессом внимания. "Мне показалось, – продолжает он, – что в физиологической лаборатории мы сможем вскоре уловить природу и организацию, по крайней мере, двигательного автоматизма так называемого "рефлекторного внимания", которое постулируется психологами в качестве основы для волевого внимания".73 
 Ухтомский имел в виду работы русского психолога Н.Н.Ланге, на которого он и ссылается, говоря о моторных элементах внимания. "Правда, в физиологических лабораториях боятся употреблять психологические термины, и это имеет основания. Но психологический термин "внимание" не содержит в себе, по-видимому, ничего двусмысленного или мало oпpeдeлeннoгo".74 
 Вспоминая, чем он руководствовался, вводя термин "доминанта", Ухтомский писал: "Я рискнул в свое время предложить вниманию исследователей понятие о доминанте потому, что самому мне она объясняла многое в загадочной изменчивости рефлекторного поведения людей и животных при неуловимо мало изменяющейся среде и обратно: повторение одного и того же образа действий при совершенно новых текущих условиях".75 
 Стало быть, новый термин вводился с целью продвинуться в проблеме детерминации поведения, которое, оставаясь по своей сущности рефлекторным, оказывается "загадочно изменчивым" в стабильной среде и не менее загадочно инертным в резко изменяющихся условиях. Доминанта – это детерминанта жизнедеятельности, маховое колесо нашей машины, помогающее сцепить и организовать опыт в единое целое. Она – по Ухтомскому – и двигатель поведения, и его вектор. 
 Термин "вектор" предложил Курт Левин, трактовавший психологические силы как величины, которые могут быть представлены математически в виде векторов. Ухтомский же до Левина и безотносительно к нему говорил о доминанте как определенном векторе поведения. 
 В ту эпоху при объяснении побудительных сил поведения большой популярностью пользовалось дарвиновское понятие об инстинкте. Это понятие распространил на поведение человека У.Макдугалл, который построил на нем свою концепцию мотивации, изложенную в его "Введении в социальную психологию" (1908). 
 Неопределенность понятия об инстинкте, превратившегося в принцип, способный все объяснить, вызвала в психологии бурную дискуссию, к которой Ухтомский не остался безразличен. Он выступил против того, чтобы опереться на инстинкты как на незыблемую почву, а также против того, чтобы отнести доминанту к категории инстинктов. С шестеркой инстинктов в руках, писал он, мы не сможем разобраться в конкретных поступках. Количество инстинктов стремительно возрастало, и в начале 20-х годов в психологической литературе их можно было найти несколько тысяч. Неприемлем для Ухтомского был сам принцип предопределенности поведения прирожденными побуждениями. 
 Ухтомский стоял за то, чтобы поставить – вслед за Павловым знак равенства между инстинктом и рефлексом с целью перенести упор с прирожденного на приобретаемое. Но, по Павлову, условные рефлексы черпают свой мотивационный потенциал в безусловных. Мысль же Ухтомского была устремлена к раскрытию того, как возникают не только новые условные связи между сигналами и эффекторными ответами, но и принципиально новые формы мотивации. С этой позиции Ухтомский выступал против представлений о том, что основной мотивационной тенденцией организма является сохранение им своей стабильности в противовес возмущающим воздействиям среды (учение о гомеостазе). 
 Распространение общего принципа гомеостатических регуляций на поведение во внешней среде неизбежно вело к неадекватным представлениям о движущих началах поведения. Они оказывались подчиненными принципу "защиты" организма от влияний этой среды, противодействия им с целью регрессии к исходному состоянию. Очень четко это выразил Фрейд, полагавший, что нервная система представляет собой аппарат, на который возложена функция устранять доходящие до него раздражения, низводить их по возможности до самого низкого уровня. Приписав нервной системе этот императив, Фрейд выстраивал, исходя из него, свою теорию влечений. 
 Сведение всех побуждений к инстинктам, гомеостатическим регуляциям, принципу наименьшего действия, безусловным рефлексам и т.д. снимает проблему развития мотивации, образования и наращивания в фило- и онтогенезе новых побудительных сил, генераторов новых импульсов. 
 По Ухтомскому, нарастающая мощность доминанты как мотива не может иметь другого источника, кроме устремленности организма к внешнему миру. "В условиях нормального взаимоотношения со средой организм связан с ней интимнейшим образом: чем больше он работает, тем больше он тащит на себе энергии из среды, забирает и вовлекает ее в свои процессы".76 
 Принцип тотальной мотивационной обеспеченности любого психического проявления предполагает, что в жизни личности отношение познавательного продукта (представления, понятия) к объекту неотделимо от отношения этого продукта к субъекту как источнику доминантных (мотивационных) импульсов. За абстракцией, казалось бы, такой спокойной и бесстрастной функцией ума, всегда кроется определенная направленность поведения, мысли и деятельности, писал Ухтомский. 
 От доминанты зависит общий колорит, в котором рисуются нам мир и люди. При этом доминанта, влияя на характер восприятия мира, в свою очередь имеет тенденцию отбирать в нем преимущественно такое познавательное содержание, которое способствовало бы ее поддержанию. "Человеческая индивидуальность... склонна впадать в весьма опасный круг: по своему поведению и своим доминантам строить себе абстрактную теорию, чтобы оправдать и подкрепить ею свои же доминанты и свое поведение".77 
 С переходом к человеку наряду с реальностью преобразуемой природы возникает принципиально новая форма – реальность человеческих лиц (личностей). И здесь, согласно Ухтомскому, в психологическом опыте, организуемом доминантой, совершается великая революция. Обычно, говоря об изменении психики на "фазе человека", главный упор делают на интеллектуальных структурах – мышлении и речи ("вторых сигналах"). Ухтомский выдвигает на передний план возникновение новых доминант (мотивационных установок), порождаемых новой действительностью, а именно личностно-человеческой. Считая, что природа человека делаема и возделываема, Ухтомский имел в виду не только обогащение организма новой информацией и не только построение новых способов (приемов) действий, но прежде всего созидание новых мотивационных структур. 
 Что же касается основной тенденции в развитии мотивов, то ею является экспансия в смысле овладения средой во все расширяющихся пространственно-временных масштабах ("хронотопе"), а не редукция как стремление к "защите" от среды, уравновешенности с ней, разрядке внутреннего напряжения. 
 Бездействуя на образное (в широком смысле слова) познавательное содержание психической жизни, отбирая и интегрируя его, доминанта, будучи независимым от рефлексии поведенческим актом, "вылавливает" в этом содержании те компоненты, которые способствуют укреплению уверенности субъекта в ее преимуществах перед другими доминантами.78 
 Существенно новым в трактовке мотивационной активности было понятие об "оперативном покое". Эта форма активности усматривалась не только в двигательных реакциях на среду (сколь бы стремительны и неугомонны они ни были), но и в особом, с предельной концентрацией энергии, сосредоточенном созерцании среды, которое требует значительно большей нервно-психической напряженности, чем мышечные операции, и обеспечивает недостижимую посредством этих операций тонкость и точность рецепции. 
 Такой вывод иллюстрировало сравнение поведения щуки, застывшей в своем "бдительном покое", и "рыбьей мелочи", неспособной к этому. Истинно человеческая мотивация имеет социальную природу и наиболее ярко выражается в "доминанте налицо другого". Всматриваясь в другого, индивид видит в нем не собственный двойник, а неповторимую личность – единственную во Вселенной. Благодаря этой доминанте человек не просто осознает другого как личность, но и сам становится личностью. 
 Эта особая мотивационная установка требовала нового подхода к проблеме социально-личностной перцепции, то есть восприятия человека человеком. Чтобы постичь мотивацию поведения другого человека, нужно сперва преобразовать собственную. Возделывание именно такой доминанты Ухтомский считал важнейшей задачей воспитания и самовоспитания. "Доминанта на лицо другого", говорил он, одна из самых трудных, на первый взгляд, пожалуй, и недостижимых в чистом виде доминант, которые нам придется воспитать в себе. 
 Ключевым в изучении мотивационной сферы неизменно выступает вопрос о ее иерархическом строении, о различных уровнях ее организации. Главные достижения в познании биологического уровня запечатлены в учении о гомеостатических регуляциях поведения, благодаря которым сохраняется целостность организма в противовес постоянно угрожающим ему внешним и внутренним факторам. 
 Активность, устремленная на поддержание гомеостаза, действительно является могучей побудительной жизненной силой. Веками царило убеждение в том, что живое тело наделено инстинктом самосохранения. Успехи биологии обнажили реальные причинные факторы, скрытые за этим убеждением. Апелляция к инстинкту как особому первоначалу (которое, объясняя мотивационную энергию, само в объяснении не нуждается) была отклонена после того, как в лабораторном эксперименте выявились детали телесного устройства, посредством которого организм удерживает в относительно равновесном состоянии свои основные константы (то есть самосохраняемость). 
 Понятие о доминанте, разработанное Ухтомским, не было приковано к этому фундаментальному уровню биологической мотивации и потому открывало путь к исследованиям побуждений, присущих человеческому бытию в мире. Своеобразие биографии Ухтомского (он окончил духовную академию, прежде чем стал физиологом) направляло его мысль на поиски тех обстоятельств мотивационной напряженности поведения индивида, которые обусловлены его поглощенностью общением с другими людьми и высшими духовными ценностями. 
 Преодоление постулата о равновесии организма со средой
 Вместе с тем и тогда, когда над биологическим уровнем мотивационного обеспечения человеческих действий возвышается социальный, эти действия могут оставаться в пределах решения задач на приспособление (например, в случае конформистского поведения, когда нивелируются глубинные личностные мотивы во имя удержания равновесного состояния с ближайшим окружением). Применение новых электрофизиологических и биохимических методик изучения мозга расшатывало представление об организме как инертной системе, выводимой из равновесного состояния только под влиянием внешних толчков. Мозг обнаруживал электрическую активность и тогда, когда его не бомбардировали раздражители среды. 
 Все более очевидной становилась не только зависимость мозга от рецепции (восприятия извне поступающих сигналов), но и рецепции от мозга. Внешняя стимуляция (афферентное возбуждение) накладывается на уже существующее возбуждение в центральной нервной системе. 
 Исследования (в частности, опыты по "сенсорной изоляции" американского психолога Хебба) показали, что изоляция человека от чувственных раздражителей становится препятствием для умственной работы. Это свидетельствовало о том, что органы чувств не только информируют о среде, но и поддерживают мозг в деятельном состоянии. В условиях "сенсорного голода" (когда органы зрительных, слуховых, осязательных ощущений у испытуемого изолируются от внешних сигналов) у человека начинаются галлюцинации. Следовательно, мозг сам продуцирует следы прежних впечатлений. Эти факты невозможно совместить с представлением о мозге как передаточной станции между стимулом и реакцией, с гипотезой о том, что жизнедеятельность подчинена одной цели – устранению раздражителей. 
 Против гомеостаза как единственного объяснительного принципа поведения свидетельствовали и некоторые биологические концепции, как, например, выдвинутое канадским ученым Г.Селье учение о стрессе. В условиях большого напряжения (нервного, мышечного, чрезмерного охлаждения или перегревания и т.д.) гомеостатические механизмы гладко работать не могут. Организм отвечает на травмирующие раздражители (стрессоры) совокупностью особых адаптационно-защитных реакций. Сперва возникает состояние тревоги ("аларм-реакция"), при котором адаптация к угрожающим раздражителям еще не достигнута. Затем происходит мобилизация сил и наступает стадия сопротивления. Она сменяется стадией истощения, когда достигнутая было адаптация утрачивается. "...Природа человека такова, что он реагирует не только на реальную физическую опасность, но также и на угрозу и на некоторые символы опасности, испытанной им в прошлом. Это происходит для того, чтобы создать определенную "готовность" человека".79 
 Подобно понятию об установке, понятие о психологическом стрессе включило готовность индивида реагировать на значимый раздражитель. Вместе с тем это эмоциональная, аффективная готовность, связанная с мобилизацией всех физиологических ресурсов организма для того, чтобы устоять перед грозным испытанием. 
 Психология постоянно находится под влиянием общебиологических представлений и опирается на них. 
 Неудовлетворенность принципом гомеостаза усиливали успехи нейрофизиологии, генетической, сравнительной психологии. Созревает идея о том, что потребность в исследовании окружающего мира, в приобретении новой информации о нем столь же глубоко укоренена в самой природе организма, как и его направленность на сохранение основных физиологических констант. Наблюдения за животными показали, что уже у них широко распространена "исследовательская" мотивация, имеющая важный биологический смысл. Стремление обследовать окружающее пространство как сферу возможного поведения, стремление изучить свойства объектов, соотношение между ними, пути к ним и т.д. – все это влечет за собой такие выгоды для индивида и вида, которые не менее существенны в плане выживания, чем "оборона" и "защита" от среды. 
 И подобно тому, как гомеостаз реализуется благодаря включению ряда физиологических механизмов (например, при падении уровня углекислоты и повышении уровня кислорода в крови дыхание становится реже благодаря возбуждению соответствующих рецепторов), негомеостатическое "исследовательское" поведение обусловлено некоторыми свойствами высших нервных центров – прежде всего активирующей системы (локализованной в мозговом стволе). Изучение этой системы нейрофизиологическими методами показало, что раздражители выполняют две функции – сигнальную (информационную) и активирующую (энергетическую). 
 Когда один и тот же раздражитель начинает повторяться, он быстро утрачивает вторую – активирующую функцию.80 Утрата им способности вызывать возбуждение означает падение уровня активности соответствующих мозговых аппаратов. Такая ситуация устроила бы организм, если бы его единственная задача состояла в поддержании гомеостатической стабильности. Но факты говорят о другом. 
 Организм нуждается в том, чтобы сохранять возбуждение своей активизирующей системы, хотя и не на чрезмерном, но на достаточно высоком для успешного приспособления к среде уровне. А это возможно лишь при утолении "сенсорного голода", то есть потребности в новых внешних раздражителях, когда старые, привычные перестают "насыщать". 
 Конечно, принцип гомеостазиса тем самым вовсе не утрачивает значение, но оказывается недостаточным, чтобы объяснить мотивацию поведения. Если поместить лабораторное животное (например, крысу) в привычную обстановку (например, в лабиринт), но с проходом в незнакомый отсек, то животное предпочтет движение в новом, незнакомом направлении спокойному пребыванию в привычных условиях. Правда, это движение носит несколько своеобразный, амбивалентный (двойственный) характер. С одной стороны, "исследовательская" мотивация влечет к непознанному, к раздражителям, активирующим поведение, с другой – новые раздражители являются потенциально опасными. Любой неожиданный сигнал сразу же приостанавливает движение, порождает стремление возвратиться в привычные условия. В этой картине амбивалентного поведения перед нами наглядно предстает противоборство двух основных мотивационных сил – гомеостатической и "исследовательской". Здесь принцип единства организма и среды раскрывается в своих мотивационных характеристиках: мотивация, направленная на сохранение организма как системы, нераздельно связана с мотивацией, обеспечивающей изучение среды. 
 Чем выше мы поднимаемся по эволюционной шкале, тем значительней удельный вес второй формы мотивации.81 У ближайших к человеку животных, в особенности у шимпанзе, деятельность по решению проблем (то есть деятельность, носящая уже интеллектуальный характер) сама по себе становится привлекательной безотносительно к гомеостатическим нуждам. Так, в опытах отечественных психологов Г.З.Рогинского и Н.Н.Ладыгиной-Коте, американского психолога Харлоу обезьяны часами занимались решением простых механических задач. Их поведение не подкреплялось ничем, кроме самого решения. Это было единственное вознаграждение. 
 Если в отношении активности животных принцип гомеостазиса не может претендовать на ту роль, которая придавалась ему в предшествующий период развития психологии, то что же тогда говорить об активности человека? Выдвигаются требования пересмотреть традиционную концепцию мотивации, ограничивающую ее истоки биологическими нуждами организма. Хронологически они относятся к середине нашего столетия, и у нас есть основания полагать, что сдвиги в трактовке мотивации, будучи обусловлены конкретно-научными достижениями нейрофизиологии, сравнительной, экспериментальной, клинической психологии, не случайно падают на этот период. Они связаны с коренными изменениями в содержании, структуре и масштабах научно-технической деятельности, существенно повысившими требования к возможностям человеческой личности, ее активности и самостоятельности, придавшими большую актуальность проблемам психологии творчества.82 
 Примером могут служить исследования так называемого "мотива достижения", проведенные американским психологом Д.Маклеландом. В основе этих исследований лежит стремление преодолеть традиционную концепцию мотивации, ориентирующуюся на биологические нужды организма. Они направлены на поиск объективных количественных показателей силы мотивации как важнейшего фактора, обеспечивающего высокий уровень достижений в человеческой деятельности. Мотивацию было принято измерять временем, истекшим с момента удовлетворения потребности. Чем длительнее, например, период лишения пищи, тем сильнее мотивационный потенциал потребности. Поскольку потребность представляет собой внутреннее состояние, нет другого способа ее определить, кроме как по ее следам в поведении или сознании. Фрейд полагал, например, что она отражается в действиях (иногда кажущихся нелепыми) и образах (так, в сновидениях и грезах изживаются неисполненные желания). При этом, по Фрейду, энергия либидо циркулирует в замкнутой системе организма, разряжаясь согласно "принципу удовольствия". Именно поэтому воображаемое достижение целевого объекта считалось эквивалентным реальному овладению им. Главное – восстановление энергетического равновесия внутри организма, а за счет чего это происходит – фантастических образов, патологических симптомов, бессмысленных двигательных актов, – существенного значения не имеет. Опыты Маклеланда вскрыли реалистическую установку сознания, его направленность на воспроизведение действий, способных удовлетворить потребность. Чем сильнее был мотив, тем чаще испытуемые представляли различные способы успешного достижения цели. От целей, связанных с органической потребностью, Маклеланд перешел к более высоким, отражающим ценностную ориентацию личности. При этом он обнаружил большие различия между испытуемыми в отношении силы возникшего у них мотива достижения. Но где истоки этой силы? Маклеланд искал их в условиях семейного воспитания, которое в свою очередь было поставлено им в зависимость от религиозных убеждений родителей. Переход от биологических объяснений к социальным был симптоматичен. 
 Категория мотива, как и другие звенья категориального аппарата психологии, вбирает признаки, "детектируемые" научной мыслью в общении с исследуемой реальностью. Этой реальностью в нашем случае выступает система особых, предметно-ориентированных энергетийно-динамических отношений субъекта с действительностью, заданная взаимодействием природных и социокультурных начал в его психической организации. 
18. «картины мира» в науке. Идеал классической науки и психология.
 Термин "картина мира" достаточно прочно вошел в современный отечественный философский и научный словарь. Употребление его стало привычным и может даже затертым. С одной стороны, это свидетельствует о глубинных представлениях сообщества исследователей о характере своей работы, ее границах и возможностях, притязаниях и перспективах. С другой стороны, если философия делает "картину миру" объектом рефлексии, то без критического пафоса здесь не обойтись. Задача любой критики, как известно, состоит в том, чтобы поставить под вопрос правомерность использования столь привычных, как казалось бы, представлений. Давно известен и способ критики: обратиться к экспликации того начального импульса, который вызвал к жизни формирование самого представления о картинности мира. И если мы обнаружим, что этот импульс не угас и еще сохраняет свою продуктивность, то обязаны будем признать функциональность всей терминологии, с ним связанной и им обусловленной. Более того, констатация его сохранности позволит нам эту функциональность прояснить и уточнить. 
 Если не касаться вопроса о том, кто, когда и где впервые употребил этот термин, то следует отметить, что длительное время по преимуществу он связывался с научным познанием. Как правило, речь шла о т.н. "научной картине мире", которая трактовалась как структурный элемент системы научного знания. Достаточно обратиться к своего рода классической работе "Идеалы и нормы научного исследования", а именно к статье В.С. Степина "Идеалы и нормы в динамике научного поиска" [Степин, С. 10-64]. Отметим, что видение мира как картины, видение именно мира как такой картины и именно научное видение, конечно, были не случайны. Они отражали и отражают определенный этап в понимании себя и способов своего отношения к миру.
 Основные черты этого отношения прекрасно суммированы М. Хайдеггером в статье "Время картины мира" [Хайдеггер, С. 41-62]. Немецкий мыслитель указывает, что при слове "картина" мы в первую очередь думаем об изображении. Как изображение она предполагает не буквальную копию с оригинала, а фиксацию черт, которые мы считаем наиболее существенными, значимыми. А это означает, что мы имеем дело с определенной конструкцией, создание которой предполагает некоторую точку отсчета, а именно автора или зрителя и известную степень дистанции от объектов, изображенных на картине. Такой подход подразумевает как утрату некоторой близости или интимности связи с окружающими нас вещами, так и возможность объективации отношения к ним. Вот почему картина мира всегда тяготеет к тому, чтобы, в первую очередь, быть сферой знания и знания научного. На этом этапе осмысление восприятия мира как картины означает, что мы находимся на такой стадии понимания себя и мира, когда становится очевидным, что именно мы конструируем миры и уже не можем вернуться к наивной вере в то, что имеем дело с вещами самими по себе. 
 Но Хайдеггер идет дальше, детальнее определяя границы и своеобразие эпохи, которую он называет "время картины мира". "Мир здесь выступает как обозначение сущего в целом", - подчеркивает он [Хайдеггер, С. 49]. Во-вторых, предполагается, что нарисованные вещи представлены перед нами во всей их полноте. "В этом "составить картину" звучит компетентность, оснащенность, целенаправленность" [Хайдеггер, С. 49). А в-третьих, как отмечает один из современных авторов вслед за Хайдеггером, "хайдеггерианская метафора мира-как-картины весьма поучительно может быть противопоставлена понятию мира. …Эта метафора влечет за собой дистанцию между нами и миром, трансформацию участия и проживания в наблюдение и репрезентацию. Мир становится картиной, репрезентацией, против которой мы стоим, оставляя нас за пределами этой картины, без места в мире. Такой мир, продукт нашей представляющей активности, лишается своего воздействия на нас. Обязательства, отношения, интересы, которые укореняли нас в нем, не могут найти своего места на этом холсте…" [Simpson, С. 44]. 
 Понятно, как указывает Хайдеггер, что там, где мир не может войти в картину, не может быть и картины мира [Хайдеггер, С. 49]. Вот почему и в каком смысле нельзя говорить об античной или средневековой картинах мира. Культуры античности и средневековья никогда не воспринимали и не могли воспринять мир как нечто им противоположенное или выставленное перед ними, а уж тем более ставшее сферой их компетенции и распоряжения. Там, где индивид или сообщество воспринимают себя как часть некоторого целого, там нет и не может быть противопоставленности себя миру, а значит, не может быть и картины мира.
 Поэтому видение мира как картины является своего рода уникальным достоянием, присущим только человеку Нового времени (если такое Новое время есть и наша эпоха). С этого периода рождается знаменитое субъект-объектное отношение, где мысль обречена биться в рамках оппозиции отражения/конституирования. Но самое главное, что так поданный мир может быть только объектом подчинения, покорения, обладания, господства, поскольку человек как субъект вывел себя за его пределы и мир ему ничего о нем сказать не может. Ведь если взглянуть на социокультурные истоки всего нашего корпуса естественных наук, то нетрудно увидеть стремление омертвить мир (уровень физики), поскольку такой мир легко и оправданно покорять. Да и в самом характере научного поиска легко увидеть руку конструктора, который стремится выйти на такой уровень глубины познания, где все многообразие нивелируется, и выявляются такие структурные единицы, из которых потом можно собрать любой предмет желания. А поскольку мир трактуется, как данный во всей своей целостности, т.е. полностью и окончательно, то шанс на установление такого господства кажется вполне реальным.
 Тем самым, размышляя о сути и перспективах употребления столь привычного и ставшего безобидным термина, мы всегда должны иметь в виду глубину хайдеггеровского прозрения. Но что же тогда можно сказать о картине мире на рубеже веков и даже тысячелетий? В духе критичности и даже ироничности, столь свойственной постмодерну, мы можем сказать, что нами утрачены не только наивное толкование себя как имманентной части тех или иных мировых процессов, но вера в возможность и перспективы эпистемологического и технологического господства над миром. Мы даже не видим возможности вернуться к докартинному восприятию мира (Хотя возможно, что "мир" дается нам только вместе с "картиной"). Более того, кажется, что в рамках постмодерна столь же невозможно говорить о картине мира, как и в рамках античности и средневековья. Но не выглядит ли тогда парадоксом знаменитая цепочка постмодернистских черт, выделенная столь же знаменитым И.Хассаном. Он и сам понимает двусмысленность осуществляемой им операции, когда говорит, что "мои примеры будут селективными, мои штрихи могут накладываться друг на друга, конфликтовать, предварять или замещать друг друга" [Hassan, С. 18]. Тем не менее, выделенные им черты (фрагментация, деканонизация, карнавализация и т.д.) позволяют не только сортировать наличную культурную продукцию, но и дают принципы для производства новой. Вспомним и тезис Ж. Деррида: "В конце концов, будь то концепт истории или какой угодно другой, произвести запросто и мгновенно его изменение или вычеркнуть какое-то слово из словаря невозможно. Необходимо выработать стратегию текстовой проработки, которая в каждый данный момент заимствовала бы старое слово у философии, чтобы тут же снять с него ее штамп" [Деррида, С. 108]. 
 А все это, как ни парадоксально, может означать, что данному термину суждено оставаться частью нашего научного, философского и культурного словаря. Это означает также, что наша работа с ним может осуществляться лишь в направлении последовательного освобождения от вышеупомянутых коннотаций, но с сохранением связанных с ним достижений. Собственно говоря, представленная взору читателя данного сборника панорама разнообразнейших контекстов употребления этого слова и предназначена продемонстрировать возможности такой позитивной работы. 
 Итак, в каком направлении расширяется и трансформируется контекст употребления термина "картина мира" и какие функции он выполняет и может выполнять? Прежде всего, теперь мы можем говорить о различных (а не только естественнонаучной) картинах мира, как во времени, так и в пространстве. Мир предстает перед нами не только в виде физического универсума, но и как мир социальный, языковой, мир повседневности, политики, литературы и т.д. Миров становится много. Более того, в этот мир мы включаем не только знания, но и ценности, модели поведения, образцы переживаний и т.д. 
 Благодаря этому мы можем говорить об античной или средневековой картине мире, понимая, что речь идет только о нашей интерпретации их воззрений. Возможно, что ни древние греки, ни древние китайцы в своих мифологиях, философиях и религиях не воспринимали окружающую их действительность как картину. Это наш язык описания. Но ведь и знания о прошлом предназначены для нашего понимания, пусть и через понимание других. Возможно, что многие архаические культуры вообще не составили и не составляли целостных представлений о себе и т.н. мире. Поэтому, употребляя по отношению к ним термин "картина мира", мы осуществляем не только процедуры интерпретации, но и реконструкции, искусственного воссоздания целостности воззрений.
 Наконец, мы можем говорить о сосуществовании различных миров, подобно тому, как сосуществуют образы человека в медицине и в живописи. Возможно, к примеру, обсуждать проблему согласования картин мира, например западной и восточной. Имеет смысл полемизировать с конкурирующими картинами мира, что весьма характерно для науки и идеологии. Более того, сам способ такой постановки вопросов порожден возможностью смотреть на мир как на картину. "Мудрость Запада" и состоит в понимании того, что любые человеческие знания и ценности предполагают отделение существенного от несущественного, подавление одних черт и выпячивание других. Но мудрость заключена еще и в понимании того, что абсолютных критериев, позволяющих судить и карать, нет. Поэтому мы позволяем окружать себя картинами и вырабатывать по отношению к ним весьма специфическую эпистемологическую и этическую позицию, которая получила примечательные названия "гуманизм", "толерантность", "плюрализм" и т.д.
 Вышеупомянутое понимание заставляет нас воспринимать термин "картина мира" всего лишь как удобный инструмент в решении тех или иных задач. Да, "картина мира" призвана дать нам целостное представление о мире. Но эта целостность условна и лишена претензий на то, что мы сказали по поводу мира последнее и окончательное слово. Просто мы систематизировали и обобщили для решения определенных задач, и пока мы их решаем, данный образ мира для нас предпочтителен. Так, всемирная история, описанная нами сквозь призму материального производства, имеет право на существование, пока мы считаем хозяйственные проблемы наиболее значимыми. Только не следует думать, что этим получен окончательный ответ о сущности мировой истории. Более того, возможно не говорить вообще ни о каком мире, тем более, что фрагментированность становится одним из принципов постмодернистского видения. Но если мы включили в состав картины мира не только знания, но и ценности, то получаем право рассуждать если не об образе мира как результате познания, то хотя бы о совокупности принципов подхода ко всем возможным объектам. Можно сказать, что тогда мы смещаем в нашем концепте акценты с "мира" на "картину". 
 Какие же задачи позволяет нам решать этот инструмент или, что дает нам право оперировать термином "картина мира"? Прежде всего, он дает критерии верификации. Методология науки, обсуждая тему критериев научности, недаром произвела на свет такой структурный компонент научного знания, как "парадигма" или "картина мира". Многочисленнейшие исследования прекрасно показали, что ссылка на эксперименты, наблюдения, источники является лишь одним из способов доказательства и обоснования истинности тех или иных суждений о свойствах мира. В ситуациях, где эксперимент не возможен или не воспроизводим (да и не только в этих ситуациях), только "картина мира" выступает условием селекции, верификации и легитимации выдвигаемых гипотез и выстраиваемых теорий. В этом смысле "картина мира" расширяет для исследователя поле для маневра, увеличивая спектр аргументов, которые он может привлечь с целью доказательства правомерности своих построений.
 Оригинальность наших изысканий часто состоит в том, что мы расширяем контекст употребления тех или иных слов и умеем извлечь нетривиальные результаты из такого расширения. Так, позаимствовав из лексикона методологии науки термин "картина мира", мы спроецировали его на общекультурное пространство, чтобы увидеть нечто необычное в своей жизни и жизни иных культур. Стремясь понять и обьяснить поведение других (т.е. ответить на вопросы "что происходит" и "почему"), особенно поведение, весьма отличное от нашего и даже вступающее в противоречие с т.н. "здравым смыслом", мы также вынуждены ввести идею "картины мира". Иначе говоря, оперирование термином "картина мира" позволяет осознать, что ответ на вызов, который бросает жизнь, оказывается предопределенным не ею, а исторически сложившимся комплексом культурных стандартов. Это же обстоятельство позволяет нам строить модели поведения других, а значит не только обьяснять, но и предсказывать.
 Данными соображениями, конечно, не исчерпывается продуктивность понимания всего и вся сквозь призму "картины мира". Отметим напоследок одну немаловажную деталь. Ведь "картина мира" говорит кое-что и о нас. Легко оценивать представления других как "картину", но что делать, когда мы поняли, что и наши воззрения есть такая же картина. А здесь, видимо, возможны только два пути. Оценить весь комплекс наших знаний и ценностей как "картину" значит утратить доверие к ней. Поэтому "картинномирное" представление мира является шагом к рефлексии, критике и дискредитации традиции. И в этом также состоит операциональность нашего словаря. Можно сказать, что этот термин несет на себе знаки своеобразного "двойного кодирования", с одной стороны, собирая хаос в целостность, а, с другой стороны, приглашая к сомнению в эффекте этой целостности. 
 Но когда мы понимаем, что выпрыгнуть из одной "картины" мы можем только в другую, тогда, видимо, должны радикально изменить свою познавательную и жизненную стратегию. Возможно, следует попытаться быть кочевником, путешественником по "мирам", следует попытаться получать специфическое наслаждение от умения играть по правилам всяческих "картин мира". И дело не в том, чтобы стать или быть бездомным, а в том, чтобы увидеть новый образ дома. Это похоже на мысль П. Слотердайка: "Суть дела не в том, чтобы теперь Я стало безраздельным "хозяином в собственном доме"; скорее, речь идет о шансе научить "духов дома" жить в мире с нами под одной крышей" [Слотердайк, С. 408]. И как только мы понимаем это, мы понимаем и другое. Только мир литературы и опыт чтения дает нам единственно эффективный способ примерить на себя образы других. Ведь только через сопереживание чужое становится своим. Это обстоятельство позволяет вскрыть более глубинный смысл обращения нашей культуры к миру художественного творчества, миру языка. 
19. Проблема сознания. Определения, рассмотрение сознания в различных психологических направлениях.
 Сознание выступает термином, трудным для определения, поскольку данное слово используется и понимается в широком спектре направлений. Сознание может включать мысли, ощущения, восприятия, настроения, воображение и самоСознание. В разное время оно может выступать как тип ментального состояния, как способ восприятия, как способ взаимоотношений с другими. Сознание может быть описано как точка зрения, как Я, или как то, что Томас Нагель называл существованием «чего-то что есть подобие» бытия этого что-то.
 Многие философы рассматривают Сознание как самую важную вещь в мире. С другой стороны, многие ученые склонны рассматривать это слово как слишком расплывчатое по значению для того, чтобы его использовать. Проблема того, чем же является Сознание и каковы его рамки, и в чём же смысл существования данного термина выступает предметом исследования философии сознания, психологии, нейробиологии, дисциплин, изучающих проблемы искусственного интеллекта.
 Проблемы практического рассмотрения включают в себя следующие вопросы: как можно определить наличие сознания у сильно больных или находящихся в коме людей; может ли существовать не-человеческое Сознание и как его можно измерить; в какой момент зарождается Сознание людей; могут ли компьютеры достичь сознательных состояний и пр. В общем смысле Сознание временами также означает состояние бодрствования и ответную реакцию на окружающий мир в противоположность состояниям сна или комы.
 Другие попытки определить Сознание
 Сознание — это сам человек, то, что скрыто телесной оболочкой: характер, чувства, мышление. Не будет тела — останется Сознание.
 Сознание — понимание. Осознать — понять. Без сознания — без понимания. СамоСознание — понимание себя.
 Сознание — способность идеального воспроизведения действительности (БСЭ)
 Сознание — с т. з. материального мира — мера проявления Я в мире
 Сознание — высшая, свойственная только человеку форма отражения действительности, представляющая собой совокупность психических процессов, позволяющих ему ориентироваться в окружающем мире, времени, собственной личности, обеспечивающих преемственность опыта, единство и многообразие поведения
 Сознание — состояние человека в здравом уме
 Сознание — способность адекватно отражать явления действительности
 Сознание — свойственный человеку способ отношения к объективной действительности, опосредованный всеобщими формами общественно-исторической деятельности людей.
 Сознание — способность к рефлексии
 Сознание — центр обработки информации и принятия решений (психософия)
 Сознание — субъективное соответствие активной, находящейся в фокусе внимания доминирующей зоны возбуждения мозга, выделенной системами внимания.
 Сознание — мысли и идеи человека, в их восприятии и ощущении, которые он способен изложить на языке.
 Сознание — высшая функция мозга, заключающаяся в обобщённом и целенаправленном отражении действительности.
 Сознание — состояние, при котором знаешь.
 Сознание — способность «видеть» себя со стороны, способность не быть собой.
 Сознание — поиск конечной истины любыми доступными для индивида способами, либо понимание отсутствия смысла в этом поиске.
 Сознание — устойчивое, объемное, целостное, внутренне-непротиворечивое построение модели пронизывающего тебя целостного мира.
 Сознание — противостояние рефлексу
 Сознание — результат работы человеческого мозга, величина не материальная, а духовная.
 Сознание — Состояние человека, позволяюшее иметь собственное «Я» и относить себя к окружающему миру.
 Сознание = форма. ОСознание = чистое внимание к форме.
 Сознание — это особая материя человеческого мозга для воспроизведения реальных образов.
 Сознание — развертывание непроявленного бытия
 Сознание — способность человека целенаправленно и обобщенно отражать и воспроизводить действительность в идеальной форме
 Сознание — рядовой механизм психики. Задача механизмов сознания довести воспринимаемую новизну значимость до автоматизмов.
 Философские теории сознания
 В философии, Сознание рассматривается как способность соотноситься, осознавать предмет (Гегель). При этом под «Сознанием» понимается не психическая способность тела (как в психологии), но фундаментальный способ каким человек соотнесен со своим предметом и миром вообще. Об этом говорят, что Сознание есть форма или способ данности предмета, форма или способ данности мира вообще. Так понятое Сознание есть всегда, не может ни начаться, ни прекратиться, не может исчезнуть, точно также как не может исчезнуть мир, который Сознанием конституирован соотносительно. Сознание и мир — два полюса одного и того же, единой соотнесенности сознания. Именно поэтому в строго философском смысле некорректно Сознание рассматривать самостоятельно, в отрыве от его соотносительного полюса — мира (психологизм), как и мир — в отрыве от его соотносительного полюса — сознания (наивность).
 Но Сознание есть не только способность соотношения, но и само отношение. Это явствует из того, что мы не можем отвлечься от сознания, «выйти» за его пределы. По сути мы тотально охвачены Сознанием. Если нет сознания, то для нас нет ничего. В этом смысле, Сознание само есть некоторая со-отнесенность, раздвоенность, разделенность внутри себя.
 Об этом говорят, что Сознание интенционально (Гуссерль). Сознание всегда проявляет себя как структура сознания о [чем-то]. Более того, философия пытается обосновать тот вывод, что такая природа сознания конституирует саму разделенность между субъектом и объектом, внутренним и внешним, я и миром.
 Как отношение, Сознание есть некоторое переживание, определенный опыт, в котором мы соотносимся с миром. Этот опыт понимается одновременно и как сама деятельность соотнесения в целом и как переживание субъектом этой деятельности самого себя и своего отношения к миру. Именно поэтому, иногда в философии, из сознания «выделяют» собственно субъект и под «Сознанием» в узком смысле понимают отношение субъекта и его объекта. Об этом говорят, что субъект (со)знает объект.
 В то же время, термин «Сознание» в философии не употребляют, когда речь идет о движении «внутри» мышления, а не собственно о соотнесенности с миром. Это связано с тем, что вне опыта соотнесения с миром, Сознание теряет свое самостоятельное значение и становится только способностью рефлексии относительно мыслимого содержания. Внутри мышления, субъектом движения становится не Сознание, а само мышление, понимаемое одновременно и как некоторое всеобщее, безличное пространство деятельности и как сам субъект этой деятельности. Однако, при этом Сознание всегда присутствует как возможная позиция, в которую субъект может перейти в любой момент — как опыт возможной соотнесенности с миром.
 Выделяют следующие формы сознания: самоСознание как Сознание Сознанием самого себя, рассудок как мыслящее Сознание, то есть постигающее мир в понятиях (категориях рассудка), разум как самосознающий рассудок и дух как высшую форму сознания, включающую в себя все другие формы. Различие рассудка и разума состоит в том, что рассудок соотносит свои понятия с миром и поэтому его критерием истинности является непротиворечивость. Разум как самосознающий рассудок поднимается до диалектического удержания противоречий, поскольку соотносит не только свои понятия с миром, но и самого себя со своими понятиями.
 В новейшей философии, понятие «сознания» утрачивает свое значение, прежде всего, благодаря работам Хайдеггера. Согласно ему, сознание есть неверный способ отношения к миру, который самой постановкой вопроса, этому сознанию противопоставлен. Вместо сознания, вводится бытие-в-мире, Dasein, которое есть некое сущее — единый неделимый феномен, не разлагающийся на свои способности. С точки зрения Dasein, нет никакого противопоставления сознания и мира. Dasein как бытие-в-мире укоренено в нем, все сущие обретают значение не данности (дефективный модус бытия), а прежде всего подручности, в различных модусах не «что», а «как».
 Философия пытается ответить на два основных вопроса о сознании: какова природа сознания и как сознание связано с физической реальностью, прежде всего с телом. Впервые проблема сознания в явной форме была сформулирована Декартом, после сознание получило широкое освещение в новоевропейской философии, а также в различных философских традициях, таких как феноменология и аналитическая философия. Среди основных философских теорий сознания можно перечислить следующие:
 Дуализм
Дуализм есть теория о том, что существует две разновидности субстанций: Сознание и физические объекты. Основателем данной теории является Рене Декарт, который утверждал, что человек является мыслящей субстанцией, способной усомнится в существовании всего, кроме своего собственного сознания, и что сознание, таким образом, несводимо к физическому миру.
 Логический бихевиоризм
Логический бихевиоризм есть теория о том, что быть в психическом состоянии означает быть в бихевиоральном состоянии, т. е. либо осуществлять некоторое поведение, либо иметь диспозицию к такому поведению. Логический бихевиоризм связан с бихевиоризмом в психологии, но их следует различать: в последнем случае бихевиоризм понимается как метод для изучения человеческих существ, но не пытается решить философские проблемы относительно природы сознания и соотношения сознания и тела. Среди представителей логического бихевиоризма можно назвать таких философов как Гемпель и Райл. Данная теория стремится опровергнуть дуализм Декарта, так как он противоречит тезису единства науки, понимаемому как физикализм. Некоторые основные предпосылки данной теории разделялись также Людвигом Витгенштейном.
 Идеализм
Идеализм — это теория, согласно которой существуют только сознания. Идеалисты утверждают, что объекты физического мира не существуют вне их восприятия. Наиболее последовательно этот тезис был развит Джорджем Беркли, который утверждал, что «быть — значит быть воспринимаемым».
 Материализм
Материализм есть теория о том, что если нечто существует, то оно имеет физический характер. Сознание, поэтому, описывается материалистами как свойство мозга. Материалисты критикуют как дуалистов и идеалистов, так и бихевиористов, доказывая, что поведение не является сознанием, но внутренней физической причиной сознания. Среди материалистов можно упомянуть Фридриха Энгельса, Владимира Ленина, Дэвида Армстронга, Дональда Дэвидсона и других.
 Функционализм
Функционализм — это теория, согласно которой находиться в психическом состоянии значит находиться в функциональном состоянии, т. е. выполнять некоторую определённую функцию. С точки зрения функционалистов Сознание относится к мозгу также, как, например, функция показывать время соотносится с конкретным физическим устройством часов. Функционализм занимает критическую позицию по отношению к материализму, так как отрицает необходимую связь между Сознанием и мозгом: Сознание потенциально может быть функцией самых разных физических объектов, например компьютера. Функционализм является методологической базой теории искусственного интеллекта и когнитивной науки. К функционалистам можно отнести Дэвида Льюса, Хилари Патнема и Дэниела Деннета.
 Двухаспектная теория
Двухаспектная теория — это теория о том, что психическое и физическое суть два свойства некоторой лежащей в основе вещей реальности, которая по сути не является ни психической, ни физической. Двухаспектная теория, поэтому, отвергает и дуализм, и идеализм и материализм как представления о том, что существует психическая или физическая субстанции. Подобные взгляды характерны, например, для Бенедикта Спинозы, Бертрана Рассела и Питера Стросона.
 Феноменологическая теория
Феноменология представляет собой попытку беспредпосылочного описания содержания опыта без каких-либо утверждений относительно реальности этого содержания. Феноменология пытается открыть идеальные черты человеческого мышления и восприятия, свободные от каких-либо эмпирических и индивидуальных вкраплений, и обосновать, таким образом, все остальные науки, как основанные на мышлении. Основным свойством человеческого сознания согласно феноменологии является интенциональность. Среди сторонников этой теории назовём Эдмунда Гуссерля и Мориса Мерло-Понти.
 Эмерджентная теория
Эмерджентная теория — это теория о том, что хотя сознание и является свойством некоторого физического объекта (обычно мозга), оно тем не менее, несводимо к физическим состояниям последнего и является особой нередуцируемой сущностью, обладающей уникальными свойствами, подобно тому, как свойства молекулы воды нередуцируемы к свойствам атомов водорода и кислорода. Сознание, однако, является обычным реальным объектом, который должен изучаться наукой наравне со всеми прочими. Среди сторонников данной концепции — Джон Серл.
Индуизм
В индуизме сознанию сопоставляется Пуруша («безмолвный свидетель»), который наблюдает за действиями Пракрити («автоматизмы мозга») и склонен себя ошибочно отождествлять с нею, будучи увлечён и связан гунами («потребностями»).
 К определению термина
Термин Сознание является одним из самых трудных для точного формального определения. Весьма спорны параметры и критерии, по которым можно судить, обладает ли то или иное существо тем, что подразумевается в том или ином определении. Например, обладает ли сознанием (в смысле осознавания своего тела, предугадывания последствий своих телодвижений) новорождённый или играющий со своим собственным хвостом щенок? С развитием животного происходит изучение закономерностей, характерных для своего тела. Взрослые собаки уже не гоняются за своим хвостом.
 Остаётся открытым вопрос, должно ли входить в признаки сознания возможность прогнозирования только собственных или обязательно возможность прогнозирования и собственных, и несобственных действий.
20. Проблема бессознательного. Соотношение сознательного и бессознательного.
С вопросом биологического и социального тесно связана и проблема бессознательного и сознательного в философской антропологии, отражающая психическую и биологическую стороны существования человека.
На протяжении длительного времени в философии доминировал принцип антропологического рационализма, человек, его мотивы поведения и само бытие рассматривались только как проявление сознательной жизни. Этот взгляд нашел свое яркое воплощение в знаменитом картезианском тезисе «cogito ergo sum» («мыслю, следовательно, существую»). Человек в этом плане выступал лишь как «человек разумный». Но, начиная с Нового времени, в философской антропологии все большее место занимает проблема бессознательного. Такие авторы, как Лейбниц, Кант. Кьеркегор, Гартман, Шопенгауэр, Ницше, с разных сторон и позиций начинают анализировать роль и значение психических процессов, не осознающихся человеком.
Определяющее влияние на разработку этой проблемы оказал 3. Фрейд, открывший целое направление в философской антропологии и утвердивший бессознательное как важнейший фактор человеческого измерения и существования. Он представлял бессознательное как могущественную силу, которая противостоит сознанию. Согласно его концепции, психика человека состоит из трех пластов. Об этом уже шла речь в предыдущих разделах данного учебного пособия. Здесь же только напомним, что самый нижний и самый мощный слой — «Оно» (Id) находится за пределами сознания. По своему объему он сравним с подводной частью айсберга. В нем сосредоточены различные биологические влечения и страсти, прежде всего сексуального характера, и вытесненные из сознания идеи. Затем следует сравнительно небольшой слой сознательного — это «Я» (Ego) человека. Верхний пласт человеческого духа — «Сверх-Я» (Super Ego) — это идеалы и нормы общества, сфера долженствования и моральная цензура. По Фрейду, личность, человеческое «Я» вынуждено постоянно терзаться и разрываться между Сциллой и Харибдой — неосознанными осуждаемыми побуждениями «Оно» и нравственно-культурной цензурой «Сверх-Я». Таким образом, оказывается, что собственное «Я» — сознание человека не является «хозяином в своем собственном доме». Именно сфера «Оно», всецело подчиненная принципу удовольствия и наслаждения, оказывает, по Фрейду, решающее влияние на мысли, чувства и поступки человека. Человек — это прежде всего существо, управляемое и движимое сексуальными устремлениями и сексуальной энергией (либидо).
Драматизм человеческого существования у Фрейда усиливается тем, что среди бессознательных влечений имеется и врожденная склонность к разрушению и агрессии, которая находит свое предельное выражение в «инстинкте смерти», противостоящем «инстинкту жизни». Внутренний мир человека оказался, следовательно, еще и ареной борьбы между двумя этими влечениями. В конце концов. Эрос и Танатос рассматриваются им как две наиболее могущественные силы, определяющие поведение человека.
Таким образом, фрейдовский человек оказался сотканным из целого ряда противоречий между биологическими влечениями и сознательными социальными нормами, сознательным и бессознательным, инстинктом жизни и инстинктом смерти. Но в итоге биологическое бессознательное начало оказывается у него определяющим. Человек, по Фрейду, — это прежде всего эротическое существо, управляемое бессознательными инстинктами.
Проблема бессознательного интересовала и швейцарского психиатра К.Г. Юнга. Однако он выступил против трактовки человека как существа эротического и попытался более глубоко дифференцировать фрейдовское «Оно». Как уже отмечалось. Юнг выделил в нем помимо «личностного бессознательного» как отражения в психике индивидуального опыта еще и более глубокий слой — «коллективное бессознательное», которое является отражением опыта предшествующих поколений. Содержание коллективного бессознательного составляют, по нему, общечеловеческие первообразы — архетипы (например, образ матери-родины, народного героя, богатыря и т.д.). Совокупность архетипов образует опыт предшествующих поколений, который наследуется новыми поколениями. Архетипы лежат в основе мифов, сновидений, символики художественного творчества [1] . Сущностное ядро личности составляет единство индивидуального и коллективного бессознательного, но основное значение имеет все-таки последнее. Человек, таким образом, — это прежде всего существо архетипное.
Проблема бессознательного и сознательного развивалась и другими представителями психоанализа — последователями Фрейда, которые уточняли и развивали его учение, внося в него свои коррективы. Так, А.Адлер подверг критике учение Фрейда, преувеличивающего биологическую и эротическую детерминацию человека. По нему, человек — не только биологическое, но и социальное существо, жизнедеятельность которого связана с сознательными интересами, поэтому «бессознательное не противоречит сознанию» [1], как это имеет место у Фрейда. Таким образом, Адлер в определенной степени уже социологизирует бессознательное и пытается снять противоречие между бессознательным и сознанием в рассмотрении человека.
Американский неофрейдист, социальный психолог и социолог Э.Фромм выступил против биологизации и эротизации бессознательного и подверг критике теорию Фрейда об антагонизме между сущностью человека и культурой. Но вместе с тем он отверг и социологизаторские трактовки человека. По его собственному признанию, его точка зрения является «не биологической, и не социальной» [2]. Одним из наиболее важных факторов развития человека, по Фромму, является противоречие, вытекающее из двойственной природы человека, который является частью природы и подчинен ее законам, но одновременно это и субъект, наделенный разумом, существо социальное. Это противоречие он называет «экзистенциальной дихотомией». Она связана с тем. что ввиду отсутствия сильных инстинктов, которые помогают в жизни животным, человек должен принимать решения, руководствуясь своим сознанием. Но получается так. что результаты при этом не всегда оказываются продуктивными, что порождает тревогу и беспокойство. Поэтому «цена, которую человек платит за сознание». — это его неуверенность.
Оценивая роль бессознательного в концепции Фрейда и его последователей, следует сказать, что сама постановка проблемы является несомненной заслугой Фрейда. Подход к человеку и его существованию через соотношение бессознательного и сознания вносил новые моменты в философское понимание данной проблемы. Однако вместе с тем у Фрейда наблюдается явная абсолютизация роли бессознательного. Выступив против абсолютизации роли сознания в жизнедеятельности человека, представители этого направления впали в другую крайность. Так. у Фрейда квинтэссенцией человека оказалось либидо (сексуальная энергия).
Впрочем, эволюция фрейдизма свидетельствует о том. что представители психоанализа все больше отходили от ортодоксальной концепции Фрейда, склоняясь в сторону все большего признания роли сознания и влияния социального фактора на развитие личности. Так, по Фромму, новая эпоха, связанная с функционированием рыночных отношений в условиях -развитого капитализма», рождает и «человека нового типа», который он описывает как «рыночный характер». «Человек, обладающий рыночным характером, — пишет он, — воспринимает все как товар. — не только вещи, но и саму личность, включая ее физическую энергию, навыки, знания, мнения, чувства, даже улыбки... и его главная цель — в любой ситуации совершить выгодную сделку» [1]. Альтернативой обществу «обладания», порождающего «рыночного человека», должно быть общество, в котором на первое место ставится бытие самого человека. Изменение способа существования человека и его характера связывается им как раз с изменением самого общества, в котором основным принципом существования человека будет «быть», а не «иметь».
Таким образом, разработка проблемы бессознательного внесла существенный вклад в исследование структуры индивидуального и общественного сознания, разграничив область человеческой психики на сферу сознательного и бессознательного. В этой связи необходимо обратить внимание и на такое ныне широко распространенное понятие, как менталитет (ментальность) (от лат. mens — ум, мышление, душевный склад). Под ним имеется в виду глубинный уровень индивидуального и коллективного сознания, включающий и бессознательное. Он содержит в себе совокупность установок и предрасположений индивида или социальной группы действовать, мыслить и воспринимать мир определенным образом. Если иметь в виду менталитет личности, то он формируется на основе традиций, культуры и социальной среды человека и. в свою очередь, оказывает на них влияние.
Свое начало менталитет человека берет в социокультурных традициях и ценностных образцах исторического прошлого народа. Отсюда его характерной чертой является инертность. Он изменяется гораздо медленнее, чем социально-политические и экономические условия или господствующие формы общественного сознания людей. По самой своей природе он оказывает хотя и малоосознаваемое, но достаточно сильное сопротивление сравнительно быстро изменяющемуся социальному бытию, в том числе и официальной идеологии.
Концепция менталитета нашла отражение в работах многих исследователей. Так, например, известный французский философ и психолог Л. Леви-Брюль (1857—1939), одна из основных работ которого "Первобытное мышление» («La mentalite primitive»), выделяет в ней два типа менталитета — дологический и логический. Первый тип менталитета он рассматривает в связи с мышлением первобытных людей. Оно, считал Леви-Брюль, является в основе своей «пралогическим», ибо не стремится (подобно нашему) избегать противоречий, и мистическим, потому что содержит в себе коллективные представления, мистические по своему существу. Для первобытного человека наиболее важными являются именно таинственные силы и духи. В отличие от него наше мышление перестало быть пралогическим, ибо стремится избежать противоречий. Вместе с этим оно перестало быть и мистическим, по крайней мере, в том, что касается большинства окружающих нас предметов. Такие понятия Э. Фромма, как «социальный характер», «рыночный характер» и другие, также вполне могут служить аналогами коллективного и индивидуального менталитета. Но еще до этих авторов Ф.М. Достоевский, как уже отмечалось ранее, по существу, сформулировал его основной смысл и значение, хотя и не употреблял при этом сам термин «менталитет».
21. Категория личности. Понятие личности в психологии.
Личность – важнейшая среди метапсихологических категорий. В ней оказываются интегрированы, к ней стянуты все базовые категории: индивид, образ, действие, мотив, отношение, переживание. 
Человек, как это очевидно, не конгломерат разрозненных признаков, психических элементов. В практике общения люди усматривают друг в друге более или менее целостный образ, который позволяет отличать одного субъекта от другого по его не только внешнему, но и внутреннему облику. 
Как говорилось выше, проблема личности и сущности ее психологических характеристик приобрела в России остроту и актуальность в 60-80-е годы XX века и породила оживленные дискуссии. 
Уже к середине 70-х годов был преодолен "коллекционерский" подход к личности, превращавший ее в некую емкость, принимающую в себя черты темперамента, характера, преобладающие потребности и интересы, способности, склонности, когда личность выступала как набор качеств, свойств, характеристик, особенностей. В условиях такого подхода задача психолога сводилась к каталогизации всех этих признаков и выявлению индивидуальной неповторимости их сочетаний для каждого отдельного человека. 
Представление о личности как коллекции индивидуальных черт оказывалось удивительно неэвристичным уже хотя бы потому, что стирало грань между понятиями "личность" и "индивид", дробило личность на составляющие, рядоположенные друг другу, и лишало понятие "личность" его категориального содержания, той высшей степени обобщенности, без которой не может быть построена ни одна психологическая концепция. 
При подобной "коллекционерской" ориентации быстро выявились затруднения, связанные с переходом от общепсихологического понимания личности к рассмотрению проблем ее формирования в возрастной и педагогической психологии, ее реабилитации – в медицинской психологии и патопсихологии, наконец, к изучению ее в системе межличностных отношений в социальной психологии. Все это поставило в повестку дня вопрос о необходимости структурирования многочисленных личностных качеств (число которых, как было уже тогда подсчитано, равнялось полутора тысячам, а то и больше). С середины 60-х годов предпринимаются попытки выяснить общую структуру личности. Бесспорно, это было шагом вперед по сравнению с преобладавшими в прошлом перечислительными трактовками. 
Однако очень скоро обнаружилось, что общая структура личности интерпретируется главным образом как некая контаминация биологически и социально обусловленных ее особенностей. Проблема соотношения биологического и социального с этого момента приобретает едва ли не центральное положение в психологии личности. Полемика по проблемам личности (1969) во многом проходила под знаком понимания ее как биосоциального существа и структурного подхода к ней. И хотя понимание структуры личности вызывало споры, все больше утверждалось мнение, что в личности должны быть выделены "исключительно социально обусловленная подструктура" и "биологически обусловленная подструктура". Правда, иногда указывалось на наличие еще двух подструктур – опыта и индивидуальных особенностей форм отражения, но отнесение их к сфере социального или биологического не уточнялось, а глухо отмечался их промежуточный характер. 
Такое структурирование было бы понятно, если бы речь шла о человеке как индивидуальности. Биосоциальная природа человека и его индивидуальности спора вызывать не может. Но личность – субъект и продукт общественного развития, превратившего биологическую особь в творца исторического процесса, – явно не могла сохранять биологическую подструктуру, рядоположенную подструктуре социальной. Нельзя было ставить знак равенства между понятиями "личность" и "человек", "личность" и "индивид". 
Разумеется, сома индивида, его эндокринная система, преимущества и дефекты его физической организации влияют на течение его психических процессов, формирование психических особенностей. Но из этого не следует, что "четверть" или "треть" его личности – как особая подструктура – должна быть отдана в ведение биологии. Биологическое, входя в личность человека, становится социальным, переходит в социальное. Например, мозговая патология порождает в человеке, в структуре его индивидуальности, биологически обусловленные психологические черты, но личностными чертами, конкретными особенностями личности они становятся или не становятся в силу социальной детерминации. Оставался ли этот индивид как личность просто умственно неполноценным или он становился почитаемым "юродивым", "блаженным", то есть своего рода исторической личностью, к пророчествам которого в давние времена прислушивались люди, зависело от исторической среды, в которой его индивидуально-психологические черты сформировались и проявились. Природные, органические стороны и черты выступают в структуре личности как социально-обусловленные ее элементы. 
К концу 70-х годов ориентация на структурный подход к проблеме личности сменяется тенденцией применения системного подхода, Можно ли здесь говорить о каком-либо новом этапе развития психологической теории? Этот вопрос уместен, если учесть, что не так просто уловить разницу в использовании понятий "структурный подход" и "системный подход". Не случайно часто пишут через дефис: "системно-структурный подход". И все-таки есть определенные основания для выделения нового этапа теоретического развития. Дело в конечном счете не в фактическом сближении (а может быть, и неразличимости) понятий "структура" и "система", а в том, что на самом деле мыслят в каждом из этих понятий в конкретно-психологических исследованиях. 
Методологическая и экспериментальная работа, протекавшая в рамках структурного подхода, сосредоточила внимание психологов на классическом вопросе, как относится часть к целому и целое к части – целостная структура личности к различным ее подструктурам, и наоборот. И все в основном вращалось вокруг этого. Главное, очевидно, в том, что "структуралистские" декларации не были в свое время обоснованы и поддержаны предварительной методологической проработкой; философский анализ понятия "структураличности" не предшествовал анализу психологическому. И это не могло не сказаться на результатах. 
Иная ситуация характеризует применение системного подхода к разработке психологической теории личности. За его "подключением" к психологии стоит длительная и эффективная работа специалистов-"системников". Это именно та обязательная методологическая проработка, без которой нельзя всерьез приниматься за решение конкретных психологических проблем. Необходимо было усвоить общие принципы системного анализа, после чего можно было переносить его в психологию личности. Однако нельзя сказать, что так уж легко и просто осуществить такой процесс. Например, принципы системного анализа, обязательные для построения теории личности, требуют выделения системообразующего признака личности, но тот системообразующий признак должен быть обнаружен не в общих системных представлениях, а в самой ткани психологической реальности. 
Признание несомненного единства, но не тождества понятий "личность" и "индивид" (Б.Г.Ананьев, А.Н.Леонтьев и другие) порождало ряд вопросов и среди них вопрос о том, что представляет собой это особое системное качество индивида, которое обозначается термином "личность" и оказывается несводимым к биологическим предпосылкам, включенным в природу его носителя – индивида. 
А.Н.Леонтьев писал: "Личность ≠ индивид: это особое качество, которое приобретается индивидом в обществе, в целокупности отношений, общественных по своей природе, в которые индивид вовлекается... Иначе говоря, личность есть системное и поэтому "сверхчувственное" качество, хотя носителем этого качества является вполне чувственный, телесный индивид со всеми его прирожденными и приобретенными свойствами". И там же: "С этой точки зрения проблема личности образует новое психологическое измерение: иное, чем измерение, в котором ведутся исследования тех или иных психических процессов, отдельных свойств и состояний человека; это – исследование его места, позиции в системе, которая есть система общественных связей, общений, которые открываются ему; это исследование того, что, ради чего и как использует человек врожденное ему и приобретенное им..."108 
Предложенному А.Н.Леонтьевым пониманию соотношения индивида и личности, заключающемуся в "новом психологическом измерении", ином, чем измерение, в котором ведутся исследования психических процессов, свойств и состояний человека (другими словами, за пределами традиционного "индивидуально- или дифференциально-психологического" раздела общей психологии), во многом отвечает концепция деятельностного опосредствования межличностных отношений. С этой точки зрения личность может быть понята только в системе устойчивых межиндивидных связей, которые опосредствуются содержанием, ценностями, смыслом совместной деятельности для каждого из ее участников. Эти связи вполне реальны, но по природе своей "сверхчувственны"; они заключены в конкретных свойствах индивида, но к ним несводимы; они даны исследователю в проявлениях личности каждого члена группы, но вместе с тем образуют особое качество самой групповой деятельности, которое опосредствует эти личностные проявления, определяющие особую позицию каждого в системе межиндипидных связей, шире – в системе отношений в социуме. 
"Существование личности" как психологическая проблема109
Формула "Личность ≠ индивид" побуждает исследователей к постановке парадоксального вопроса: "Существует ли личность?" В этом виде он представлен в теории самопричинности личности, развиваемой В.А.Петровским. 
Определяющей характеристикой личности в данной теории является субъектность – полагающая себя причинность индивида в его взаимоотношениях с миром. "Быть личностью" – значит быть субъектом себя самого, своего существования в мире, носителем идеи "Я" как причины себя (идеи "causa sui"). Исходным пунктом развертки теории является сомнение в самой возможности для индивида быть субъектом себя, то есть целостным, целеустремленным, развивающимся существом, что, в свою очередь, равносильно сомнению в подлинности самого феномена "личностности". Источник этого сомнения – в трудности примирить идею субъектности человека с традицией телеологического истолкования активности ("постулат сообразности"), а также альтернативной схемой – внецелевой интерпретации источников и механизмов активности ("принцип неадаптивности"). 
Суть "постулата сообразности" заключается в том, что индивиду приписывают будто бы изначально свойственное ему стремление к "внутренней цели", полагая при этом, что она "как закон" определяет все проявления его активности. Активность, согласно постулату сообразности, должна быть понята как в глубине своей соответствующая – "сообразная" – изначальным устремлениям, в которых якобы заранее предвосхищено некоторое будущее состояние индивида; предполагается, что такая "внутренняя цель" устремлений может не осознаваться, но она обязательно есть. Отклонение от этого, всеми подразумеваемого соответствия расценивается как признак несовершенства (болезнь, незрелость, некомпетентность и т.п.). Если под адаптивностью (в широком смысле) понимать своего рода нацеленность индивида на реализацию этой "внутренней цели" (Цели с большой буквы), то речь здесь, таким образом, идет о тотальной адаптивной направленности психических процессов и поведенческих актов, стремлении элиминировать все, что не относится к Цели (поэтому термины "сообразность" и "адаптивность" в указанном смысле – синонимы). "Постулат сообразности" как общий принцип интерпретации активности присущ коллективному бессознательному исследователей, принимающих на веру существование гипотетической Цели; но эта, прямо не формулируемая, телеологическая предпосылка манифестирует себя в гомеостатических, гедонистических, прагматических и других концепциях и версиях происходящего – в зависимости от того, как истолкована постулируемая "изначальная Цель" ("равновесие", "наслаждение", "извлечение преимуществ" и др.). 
Анализ показывает, что "постулат сообразности" несовместим с представлениями о личности как целокупном субъекте активности: его свобода выступает здесь как иллюзия самосознания, целеполагание сводится к заданности, целостность – к единообразию, развитие – к самодетерминации в рамках предсуществующего ("преформизм"). Кроме того, обнаруживается самопротиворечивость гомеостатической, гедонистической, прагматической разновидностей постулата сообразности; они как бы свидетельствуют "против себя", снимают себя изнутри: "гомеостатический" человек, стремясь к душевному равновесию, расплачивается за него уязвимостью; "гедонистический" человек объективно ставит себя перед дилеммой: либо пресыщение, либо необходимость постоянно обновлять свои ощущения, что приводит его в ситуацию риска с сомнительными по своим гедоностическим результатам последствиями; "прагматический" человек, о котором иногда говорят, что его сознание озабочено будущим и находится не там, где находится его тело (Э.Берн), упускает достигнутое во имя того, что будет упущено им позже. 
Итак, вырисовывается дилемма: либо телеологическая парадигма, представленная различными вариантами "нацеленности" индивида на конечную Цель, и тогда человек бессубъектен, то есть не выступает как причина себя, либо идея субъектности, и тогда постулату сообразности должен быть противопоставлен альтернативный принцип истолкования активности. Таков принцип неадаптивности – расхождения между целью стремлений и достигаемыми результатами. Индивид здесь выступает как "трансцендирующее существо". Однако при этом неадаптивность как выход за границы предустановленного может иметь непроизвольный и непредотвратимый характер. 
Следовательно, если отказаться от принципа неадаптивности, то сейчас же выясняется, что идея субъектности девальвируется: свобода человека подменяется его зависимостью от внешних обстоятельств и поворотов судьбы; целеустремленность обессмысливается, выглядит самообманом; целостность утрачивается; развитие лишается вектора. 
Возможный путь восстановления в правах представлений о субъектности индивида заключается в принятии идеи самотрансценденции. Суть самотрансценденции состоит в предпочтении индивидом действий, результат которых непредрешен. Открывающаяся индивиду перспектива неизведанного пережинается им как вызов, отвечая на который, он производит (полагает) себя как субъект. Стремясь предрешить непредрешенное, свою зависимость от обстоятельств он превращает в зависимость обстоятельств от себя как деятеля. Поступая на свой страх и риск, он выявляет особое, скрытое под спудом других его черт качество – "быть субъектом" себя самого, или, иначе, – причиной себя. 
На основе метода "виртуальной субъектности" (В.А.Петровский, 1975, 1993) очерчен класс явлений активной неадаптивности – в витальных проявлениях индивида ("бескорыстный риск"), духовно-практической деятельности ("презумпция существования решения"), деятельности общения ("испытание близости доверием"), деятельности самосознания ("парадокс Эдипа" – нежелание, чтобы тебя "вычислили"; устремленность к измененным состояниям сознания) и др. Описан гипотетический механизм продуцирования активно-неадаптивных действий: имитация условий, породивших неординарный опыт (в том числе и негативный опыт, что противоречит "закону эффекта" Торндайка). Выделены такие разновидности воспроизводства условий неординарного опыта, как "эвристическое моделирование" (что в моих действиях привело к успеху?), "фрустрационное" (что в моих действиях вызвало неуспех?) и "моделирование границ" (в каких пределах успех для меня вероятнее неуспеха?). Парадокс состоит в том, что в ряде случаев для того, чтобы избежать неуспеха в будущем, необходимо подвергнуть себя риску неуспеха в настоящем "пройтись по кромке", а это чревато травмой. Требуется дополнительное побуждение к действию, в функции которого и выступает мотив самоиспытания индивида как субъекта активности. 
В теории самопричинности личности принципиально различаются моменты становления (активная неадаптипность) и существования индивида как субъекта; "существовать" – значит воспроизводиться, то есть обретать качество своей отраженности в мире (качество "инобытия"). 
Метафорически проблема формулируется так: если принять, что, отстаивая свою субъектность, человек преодолевает границы себя как деятеля в своих жизненных, предметных или социальных отношениях с миром, а также отношениях, сложившихся с "самим собой", то спрашивается: "выходя", в какие миры он "входит", то есть где обретает свою отраженность? 
Формулировка того же вопроса, только в другом контексте анализа, была предложена отечественным философом Э.В.Ильенковым. Вопрос этот звучал эпатирующе просто: "Где (в каком пространстве) существует личность?" 
В теории самопричинности личности совмещаются четыре ответа на этот вопрос: Жизнь, Культура, Другой человек, Я сам – вот те "пространства", где существует личность. Речь, повторяем, идет о существовании личности как единомножия субъектов жизнедеятельности, предметной (культуропорождающей) деятельности, деятельности общения и, наконец, деятельности самосознания. Иначе говоря, предполагается, что человек каждой из своих субъектных ипостасей, трансцендируя, вступает в каждую из четырех этих сфер, обретая таким образом в них свое присутствие (человек есть "присутствие", писал М.Хайдеггер). 
Наиболее полно такая трактовка личности реализована в исследованиях "отраженной субъектности" (персонализированности) индивида в жизненном мире других людей. Именно в этой сфере с особой рельефностью выступает феномен нетождественности "индивидного" и "личностного" в человеке. 
Обобщением сказанного о личности в теории самопричинности может служить следующее наиболее общее понимание личности. Личность есть особая – идеальная – форма бытия человека, придающая ему свойство субъективности, то есть способности быть причиной себя, воспроизводить свое бытие в мире. 
Принципиально возможны два ракурса анализа источника и форм обнаружения субъектности человека: синхронический (феноменология "здесь-и-теперь-бытия" личности) и диахронический (анализ того, как складывается и постепенно выявляется в эволюционно-историческом ряду субъектное качество человека). В этой связи есть смысл сравнить единые по своим базисным ориентирам теорию личности как самопричинного существа и теорию личности, складывающуюся в рамках историко-эволюционного подхода А.Г.Асмолова. Логико-теоретическая аргументация и опорные феномены первой отражают скорее синхронический аспект существования личности – полагая себя как субъект и запечатлеваясь в своей субъектности, человеческий индивид присутствует в том "психологическом пространстве", которое он может освоить физически или мысленно. Он действует в той "части" истории, которая столь же является историей человечества, сколь и его собственной личной историей. Путь, который он прошел сам и который будет пройден им вместе с другими, а в конечном счете (за гранью физического его бытия) посредством других, субъективируется им как имманентная часть его самого, что и "схвачено" в формуле "causa sui". 
Иной аспект особо выделен и разработан в рамках историко-эволюционного подхода к пониманию личности. Метафорически центральная проблема формулируется здесь в виде вопроса: если личность есть, то "зачем" она есть? Метафоричность вопроса состоит, очевидно, в том, что автор анализируемого подхода, конечно, далек от какой-либо телеологизации Истории, и в частности взаимоотношений, "складывающихся" между Личностью и Историей. Наоборот, ему претит какая-либо рационализация происходящего. Речь идет лишь о том, чтобы понять, почему феномен личности сохранился, а точнее, постоянно воспроизводится в истории, какую роль "нерациональное" (скажем еще более определенно – "иррациональное") играет в процессе становления человека человеком. В личности как системном качестве индивида А.Г.Асмоловым выделяется социотипическое (его характеризует преемственность) и индивидуально-своеобразное, выражаемое термином "индивидуальность". В центре внимания при этом оказываются: филогенетические предпосылки и следствия вариативности индивидов, становление образцов "необщего действия" (точнее, становление "необщности" как образца, ценности), механизмы становления, функционирования (установки) и блокирования стереотипов, застопоривающих прогресс, своего рода типизация нетипичных индивидуумов (они-то и способны внести вклад в движение истории), построение и практическая реализация новых моделей образования, центрированных на индивидуальности человека. В рамках этого особого – диахронического – подхода к психологическому постижению личностного в человеке личность, таким образом, рассматривается как субъект превращения эволюции в историю. 
Итак, личность как форма существования субъектности индивида представлена феноменами не только его "здесь-и-теперь-бытия", но и его движения в истории. В новом ракурсе они подтверждают взгляд на личность как самопричинное существо, сущность которого состоит в определении собственных границ и выходе за их пределы, а существование – в многомерной отраженности индивида в мире. 
Как же вычленить собственно личностные характеристики индивида в сфере его взаимоотношений с другими людьми, если считать, что они не совпадают с индивидуально-типологическими особенностями человека и не растворяются без остатка в межиндивидных связях? 
В силу единства, но не тождества личности и индивида личность как особое "системное качество" индивида раскрывается не в одном "пространстве", или "психологическом измерении", но в трех пространствах. Могут быть, соответственно, заданы три аспекта рассмотрения личности, три ее репрезентации. 
Первый аспект, первое измерение – личность трактуется как свойство, погруженное в пространство индивидуальной жизни субъекта. Личность прежде всего выступает в аспекте ее индивидуальности, в ее отличиях от других. В этом же измерении обнаруживаются социально-культурные варианты понимания личности, где подчеркивается социальная детерминация особенностей ее поведения и сознания. Здесь же и понимание личности как субъекта активности. В этих интерпретациях содержатся различные способы понимания единичного и всеобщего в индивиде. Взятый в своих индивидуальных различиях, индивид выступает в своей нетождественности всеобщему и через свое неслияние с ним выявляет себя как личность. Вместе с тем в идее присвоения индивидом элементов культуры, предметного бытия общественного целого, личность утверждает свою общность с социальным целым. В идее активности индивид как личность оказывается как бы поверх барьеров своей природной или ситуативной ограниченности. 
Второе измерение – способ понимания личности, где сферой ее определения и существования становится "пространство межиндивидных связей". Не сам по себе индивид, способный к деятельности и общению, а процессы, в которые включены по меньшей мере два индивида (а фактически общность, группа), рассматриваются в качестве носителей личности каждого из них. Из этого следует, что личность как бы обретает свое особое бытие, отличающееся от телесного бытия индивида: "Философ-материалист, понимающий "телесность" личности не столь узко, видящий ее прежде всего в совокупности (в "ансамбле") предметных, вещественно-осязаемых отношений данного индивида к другому индивиду (к другим индивидам), опосредствованных через созданные и создаваемые их трудом вещи, точнее, через действия с этими вещами (к числу которых относятся и слова естественного языка), будет искать разгадку "структуры личности" в пространстве вне органического тела индивида и именно поэтому, как ни парадоксально, – во внутреннем пространстве личности".110 
Примечательно, что, переводя рассмотрение личности в это интериндивидное пространство, мы обретаем возможность ответить на вопрос о том, что представляют собой многие хорошо исследованные социальной психологией феномены (самоопределение личности и т.д.). Что это: собственно групповые или личностные явления? По-видимому, в интериндивидном измерении ложная альтернатива (личностное или групповое?) оказывается преодоленной. Личностное выступает через групповое, групповое – через личностное. Вопрос, таким образом, снимается. 
Наконец, третье измерение. Необходимость обратиться к нему продиктована некоторыми реальными ограничениями, которые приходится иметь в виду. Спрашивается: а что происходит с личностью индивида за пределами интериндивидного пространства? Продолжает ли личность как системное качество индивидов, пребывающих в ситуации взаимодействия, "существовать" и за границами общей для них ситуации, "по ту сторону" актуального общения? Второй вопрос. До сих пор бытие личности предполагалось существующим, то есть развертывающимся и фиксирующимся главным образом в предметно-вещной или функционально-инструментальной, объектной стороне связей между индивидами. Но, может быть, существуют собственно субъектные формы фиксации бытия данного индивида в других людях? И последний вопрос. Интерсубъектные представления о личности исходят из имплицитного допущения тождества социальной активности и ее конечных эффектов. Но это не всегда так. Индивид способен вызвать значимые для другого индивида изменения, однако от собственных побуждений первого лица прямо не зависящие, возникающие как бы помимо, а иногда даже вопреки его воле. "Так кто ж ты, наконец? – Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо" (И.Гёте. Фауст). Нет необходимости говорить об очевидных противоположных случаях бесплодной активности. Поэтому не следует ли эффекты воздействия выделить в особую категорию психологических явлений, хотя и связанных, но не отождествляемых с проявлениями социальной активности индивидов? 
Третье измерение личности индивида и будет ответом на все эти вопросы. 
Итак, по-видимому, существует еще одно пространство, в котором развертывается личность как системное качество индивида. Личность при этом не только выносится за рамки самого индивидуального субъекта, но и перемещается за пределы его актуальных связей с другими индивидами, за пределы наличной совместной деятельности с ними. Здесь как бы вновь происходит погружение личностного в пространство бытия индивида, но на этот раз – в "другого" ("других"). В этом случае в центре внимания психолога оказываются вклады в других людей, которые субъект вольно или невольно осуществляет посредством деятельности. Индивид выступает как субъект этих активно осуществляемых преобразований так или иначе связанных с ним людей. Таким образом, мы уже видим личность под новым углом зрения: важнейшие характеристики личности, которые традиционно пытались усмотреть в наборе имманентных качеств индивида, предлагается искать не только в нем самом, но и в других людях. 
Следовательно, прокладывается новый путь интерпретации личности: она выступает как идеальная представленность индивида в других людях, как его "инобытие" в них (и, между прочим, и себе как "другом"), как его персонализация. Сущность этой идеальной представленности, этих "вкладов" – в тех реальных смысловых преобразованиях, действенных изменениях интеллектуальной и аффективно-потребностной сферы личности другого человека, которые производят деятельность индивида и его участие в совместной деятельности. "Инобытие" индивида в других людях – это не статический отпечаток. Речь идет об активном процессе, о своего рода продолжении себя в другом. Здесь схватывается важнейшая особенность личности (если она действительно личность) – обрести вторую, имеющую свою динамику, жизнь в других людях, производить в них долговечные изменения. 
Феномен персонализации открывает возможность пояснить всегда волновавшую человечество проблему личного бессмертия. Если личность человека не сводится к представленности ее в телесном субъекте, а продолжается в других людях, то со смертью индивида личность "полностью" не умирает. Вспомним слова А.С.Пушкина: "Нет, весь я не умру... доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит". Индивид как носитель личности уходит из жизни, но, персонализированный и других людях, он продолжается, порождая у них переживания, объясняемые трагичностью разрыва между идеальной представленностью индивида и его материальным исчезновением. В словах "он живет в нас и после смерти" нет ни мистики, ни чистой метафоричности – это констатация факта разрушения целостной психологической структуры при сохранении одного из ее звеньев. 
Разумеется, личность может быть характеризуема только в единстве всех трех предложенных аспектов рассмотрения: как обнаруживающаяся и опосредствуемая социальной деятельностью идеальная представленность индивида в других людях, в его связях с ними, наконец, в нем самом как представителе социального целого. Одна и та же черта личности выступает по-разному в каждом из "пространств", но это та же самая черта. 
Определяющей характеристикой личности служит ее активность, которая в интраиндивидном плане выступает в явлениях выхода за рамки ситуативных требований и ролевых предписаний (реактивности), то есть в феноменах "надситуативной", "надролевой" активности; в интериндивидном плане – в поступках, социальных актах; в метаиндивидном плане – в деяниях, то есть в реальных вкладах в других людей. Понятие "деяние" используется здесь в смысле, близком к гегелевской трактовке: "Деяние – это, собственно говоря, произведенное изменение и произведенное определение наличного бытия. К поступку же относится только то, что из деяния входит в намерение, иначе говоря, было и сознании, то, следовательно, что воля признает своим".111 
Следуя логике данного подхода, можно предположить, что если бы мы сумели зафиксировать существенные изменения, которые данный индивид произвел своей реальной предметной деятельностью и общением в других индивидах, и в частности в самом себе как "другом", что формирует в других идеальную его представленность – его "личностность", то мы получили бы наиболее полную его характеристику именно как личности. Индивид может достигнуть ранга исторической личности в определенной социально-исторической ситуации только в том случае, если эти изменения затрагивают достаточно широкий круг людей, получая оценку не только современников, но и истории, имеющей возможность взвесить эти личностные вклады достаточно точно. Напомним, что, изменяя других, личность тем самым изменяет себя и что ее вклады в других есть изменение и преобразование ее собственных личностных характеристик ("Через других мы становимся самими собой", – писал Л.С.Выготский). 
Если подлинную личность метафорически можно трактовать как источник некоей мощной радиации, преобразующей связанных с этой личностью в условиях деятельностного опосредствования людей (радиация, как известно, может быть полезной и вредоносной, может лечить и калечить, ускорять и замедлять развитие, становиться причиной различных мутаций и т.д.), то индивида, обделенного личностными характеристиками, можно уподобить нейтрино, гипотетической частице, которая пронизывает любую, сколь угодно плотную, среду, не производя в ней никаких – ни полезных, ни вредных – изменений. "Безличность" – это характеристика индивида, безразличного для других людей, человека, от которого "не жарко и не холодно", чье присутствие или отсутствие ничего не меняет в их жизни и тем самым лишает его самого личности. 
Может возникнуть вопрос: если личность и индивид нетождественны, то, считая теоретически возможным наличие индивида, не осуществившего себя как личность, допустимо ли предположить существование личности без индивида? Допустимо, но это будет квазиличность. Если даже предположить, что не было Иисуса Христа как конкретного индивида, его личность, сконструированная евангельскими текстами, оказывала огромное влияние на социальную жизнь и христианскую культуру в течение двух тысячелетий, структурируя личности и судьбы людей, их взгляды, чувства и убеждения. Преобразующее влияние здесь оказывается не менее действенным, чем влияние иной абсолютно достоверной исторической личности. 
Разумеется, индивид без личности, как и квазиличность без индивида, – явление исключительное, но обращение к такой гипотетической ситуации как мысленному эксперименту достаточно показательно для понимания проблемы единства и нетождественности личности и индивида. Вместе с тем рассмотренная здесь идея трех измерений в описании личности не может быть, как мы считаем, сведена к проблеме соотношения индивида и личности. Она открывает возможность ответить на многие другие, давно – еще в 20-30-е годы – поставленные вопросы психологии личности. 
Теория личности с позиций категориального анализа психологии
При анализе категориального строя психологической науки, как следует из изложенного выше, выделяется шесть базисных категорий, каждая из которых характеризует одну из сторон предмета психологии: индивид, образ, действие, мотив, психосоциальное отношение, переживание. Категориальный анализ позволяет увидеть за эмпирико-теоретическими построениями любой психологической системы или частной концепции контуры их категориального аппарата, существование которого может оставаться скрытым для создателей и сторонников этих концепций и систем. Осмысление категориального аппарата науки является одним из условий формирования релевантной методологии исследования. Нет основания полагать, что в истории науки все эти категории строго одновременно стали предметом рефлексии, а также методологически и теоретически организованного изучения. Освоение указанных категорий осуществлялось в определенной последовательности, порождая в поступательном движении научного знания разветвленную систему понятий, концепций, эмпирических исследований и добытых фактов, формируя конкретное содержание отраслей психологии. 
Начиная с середины 20-х до середины 60-х годов XX века психология осваивает в теоретическом и эмпирическом планах категории образа, действия и мотивации. Другими словами, в работах многих психологов – Л.С.Выготского, С.Л.Рубинштейна, А.Р.Лурия, А.Н.Леонтьева – получают рассмотрение "психофизиологическая" и "психико-гносеологическая" проблемы. Это стимулировало психофизиологические исследования и способствовало углубленному изучению познавательных процессов, их развития и мотивации. 
Вместе с тем "психосоциальное отношение" и триада "организм индивид – личность" до начала 70-х годов фактически не выходят на авансцену психологической науки. Это не значит, что они уже тогда не присутствовали имплицитно в категориальном аппарате науки (подобно тому как в настоящее время не выпадают из категориального строя "действие", "образ", "мотинация"). Происходит если не смена, то трансформация парадигмы психологии, выводящая на первый план категории, которые не получали до сих пор должной теоретической проработки российских психологов. 
Причины этой трансформации обусловлены многими обстоятельствами. Прежде всего должен быть назван усиливающийся за последние двадцать лет общий интерес к проблеме человека, человеческих взаимоотношений, что выразилось в интенсивном развитии социологии и социальной психологии, которые в предшествующие годы, по существу, не находили себе места в структуре науки и не располагали возможностями для развития. На I съезде Общества психологов в 1959 году фактически не было докладов по социальной психологии и состоялось всего несколько сообщений по психологии личности, точнее – по проблеме индивидуальных различий, тогда как на VI съезде в 1993 году едва ли не половина симпозиумов была посвящена различным аспектам социальной психологии и психологии личности. 
Понимание социальной сущности человека, включенности индивида в исторически возникающую и исторически изменяющуюся систему общественных отношений органически входит в трактовку категорий "психосоциальное отношение" и "организм – индивид – личность", образуя их методологическое основание, определяя общие подходы к построению программ научного исследования в области интенсивно развивающейся социальной психологии и психологии личности. 
Все сказанное позволяет использовать категории "организм – индивид-личность" для построения общепсихологической теории личности. В этой связи особо важное значение приобретают следующие положения, которые приводятся здесь путем прямого цитирования. 
Постулаты теории личности
Первый. "Природные, органические стороны и черты выступают в структуре личности как социально обусловленные ее элементы... Биологическое существует в личности в превращенной форме как социальное" (А.В.Петровский). 
Второй. "Движение деятельности, процесс ее развертывания необходимо ведет к снятию ограничений, первоначально присущих ситуации... в качестве объекта преодоления могут выступать также и потенциальные ограничения деятельности, в данном случае понимаемые как сужение возможностей субъекта в сфере целеполагания. Ограничения эти побуждают специальную деятельность, направленную на их преодоление. Этим и определяется собственно активность личности" (В.А.Петровский). 
Третий. "Личность ≠ индивид: это особое качество, которое приобретается индивидом в обществе... личность есть системное и поэтому "сверхчувственное" качество, хотя носителем этого качества является вполне чувственный, телесный индивид со всеми его прирожденными и приобретенными качествами" (А.Н.Леонтьев). 
Четвертый. "Философ-материалист, понимающий "телесность" личности не столь узко, видящий ее прежде всего в совокупности (в ансамбле) предметных, вещественно-осязаемых, отношений данного индивида к другому индивиду (к другим индивидам), опосредствованных через созданные и создаваемые их трудом вещи, точнее, через действия с этими вещами... будет искать разгадку "структуры личности" в пространстве вне органического тела индивида и именно поэтому, как ни парадоксально, – во внутреннем пространстве личности" (Э.В.Ильенков). 
Пятый. "...Личность может быть понята только в системе устойчивых межличностных связей, которые опосредствуются содержанием, ценностями, смыслом совместной деятельности для каждого из ее участников. Эти межличностные связи практически нерасторжимы, они вполне реальны, но по природе своей "сверхчувственны". Они заключены в конкретных индивидных свойствах, но к ним несводимы, они даны исследователю в проявлениях личности каждого из членов группы, но они вместе с тем образуют особое качество самой групповой деятельности, которое опосредствует эти личностные проявления, то есть смысловые образования личности, связанную систему личностных смыслов, определяющих особую позицию каждого в системе межиндивидных связей, шире – в системе общественных отношений" (А.В.Петровский). 
Шестой. "Личность индивида выступает в трех аспектах ее психологического понимания: интраиндивидной, интериндивидной и метаиндивидной атрибуции... Лишь в единстве отмеченных аспектов личность раскрывается со стороны своего строения, своей структуры. Она выступает как обнаруживающаяся и опосредствуемая социальной деятельностью идеальная представленность индивида в других людях, в его связях с ними, наконец, в нем самом – как представителе социального целого" (В.А.Петровский). 
Седьмой. "...Постулат максимизации, то есть стремления индивида к максимальной персонализации с вытекающими из него теоретическими гипотезами: 1) любое переживание, воспринимаемое индивидом как имеющее ценность в плане обозначения его индивидуальности, актуализирует потребность в персонализации и определяет поиск значимого другого, в котором индивид мог бы обрести идеальную представленность; 2) в любой ситуации общения индивид стремится определить и реализовать те стороны своей индивидуальности, которые в данном конкретном случае доступны персонализации. Невозможность ее осуществления ведет к поиску новых возможностей в себе самом или предметной деятельности; 3) из двух или более партнеров по общению субъект при прочих равных условиях предпочитает того, кто обеспечивает максимально адекватную персонализацию. Аналогично – предпочтение будет отдано тому, кто может обеспечить максимально долговечную персонализацию... Третьей переменной является интенсивность потребности в персонализации" (А.В.Петровский, В.А.Петровский). 
Восьмой. "Источником развития и утверждения личности выступает возникающее в системе межиндивидных отношений (в группах того или иного уровня развития)... противоречие между потребностью личности в персонализации и объективной заинтересованностью данной общности, референтной для индивида, принимать лишь те проявления его индивидуальности, которые соответствуют задачам, нормам и условиям функционирования и развития этой общности... личность формируется в группах, иерархически расположенных на ступенях онтогенеза (и "социогенеза" – А.В.), характер развития личности задается уровнем развития группы, в которую она включена и в которой она интегрирована" (А.В.Петровский). 
22. Соотношение биологического и социального в психологии.
 Проблема соотношения биологического и социального начал в структуре личности человека является одной из наиболее сложных и дискуссионных в современной психологии.
Заметное место занимают теории, которые выделяют в личности две основные подструктуры, сформированные под воздействием двух факторов - биологического и социального. Была выдвинута мысль о том, что вся личность человека распадается на “эндопсихическую” и “экзопсихическую” организацию. “Эндопсихика” как подструктура личности выражает внутреннюю взаимозависимость психических элементов и функций, как бы внутренний механизм человеческой личности, отождествляемый с нервно-психической организацией человека. “Экзопсихика” определяется отношением человека к внешней среде, т.е. ко всей сфере того, что противостоит личности, к чему личность может так или иначе относиться. “Эндопсихика” включает в себя такие черты, как восприимчивость , особенности памяти, мышления и воображения, способность к волевому усилию, импульсивность и т.д., а “экзопсихика” - систему отношений человека и его опыт, т.е. интересы, склонности, идеалы, преобладающие чувства, сформировавшиеся знания и т.д. “Эндопсихика”, имеющая природную основу, обусловлена биологически, в противоположность “экзопсихике”, которая определяется социальным фактором. 

Социологический подход выделяет в личности социальнотипическое. Основная проблематика социологической теории личности связана с процессом формирования личности и развития ее потребностей в не¬разрывной связи с функционированием и развитием социальных общностей, изучением закономерной связи личности и общества, личности и группы, регуляции и саморегуляции социального поведения личности.
Личность как субъект социальных отношений, прежде всего харак¬теризуется автономностью, определенной степенью независимости от общества, способной противопоставить себя обществу. Личная незави¬симость сопряжена с умением властвовать над собой, а это, в свою очередь, предполагает наличие у личности самосознания, то есть не просто сознания, мышления и воли, а способность к самоанализу, самооценке, самоконтролю.

ü биогенетический подход – (С. Холл, 3. Фрейд и др.) считает основой развития личности биологические процессы созревания организма,
ü социогенетический - (Э. Торндайк, Б. Скиннер и др.) структуру общества, способы социализации, взаимоотношения с окружающими и т.д.
ü психогенетический - (Ж. Пиаже, Дж. Келли и др.) не отрицая ни биологических, ни социальных факторов, выдвигает на первый план развитие собственно психических явлений.

Трансперсональные теории
1. Юнг – личность есть феномен системый, формируется под влиянием не только современного сообщества, но и предыдущих поколений, связанных со Вселенной.
2. Ассоджиоли – человек пребывает в постоянном процессе роста, актуализируя свой непроявленный потенциал. Важным элементом является понятие субличностей.
3. Маслоу – высшие потребности представляют важный аспект личности. Высшие потребности заключаются в самореализации, самоактуализации, в духовности.
4. Хаббард – центральное понятие «энграммы» (ментальные записи физической боли и бессознательного состояния) и «вторичности» (ментальные образы, содержащие эмоции горя, гнева). Первопричина энграмм – родовая травма или память предков.
5. Тойч – человек во многом жертва генетического кода и проблем своих предков.
6. Грофф – трансперсональные явления обнаруживают связь человека с космосом.

Эзотерические теории
1. Франкл – основным сугубо человеческим стремлением является стремление обрести смысл своего существования.

Биосоциальные теории
1. Ф. Олпорт – личность – целостная система, ядром которой является человеческое «Я». Особенности этой системы – стремление к реализации своего жизненного потенциала. Человек в своих проявлениях в большей степени следует социальным, чем биологическим мотивам.
2. Роджерс – позитивные силы, направленные на здоровье и рост, естественным образом присущи организму. Каждый стремится статьт компетенстным и способным настолько, насколько это возможно для нас биологически. Решающую роль играет представление о себе «Я- концепция»

Психосоциальные теории
1. Адлер – целостность, единство индивидуального стиля жизни, социальных интересов, общественное чувство и направленность поведения на достижение цели. Движущая сила развития – комплекс неполноценности.
2. Хорни – базальный конфликт. Основные тенденции личности – движение к людям, движение против людей, движение от людей. Человек учится на своих ошибках.
3. Асмолов – личность рассматривается как системное качество, которое приобретается индивидом в обществе, в целостности отношений. 
4. Леонтьев – личность предствляет собой особое качество, которое индивид приобретает в системе общественных отношений на основе деятельности, общения и познания.
5. Э. Фромм – связь между психикой и социально структурой общества имеет социальный характер, в формировании которого особая роль принадлежит страху.
6. Ананьев – личность не весь человек, а лишь его социальное качества.
7. Мясищев – личность – это система отношений. Личность как социальный продукт опрелеяется прежде всего социальным значением направленности.
8. Божович – личность – относительно устойчивая система поведения индивида, построенная прежде всего на основе включенности в социальный контекст.
9. Эльконин – в основе человеческих форм психики лежит присвоение человеческой культуры путем овладения различных видов человеческих действий и деятельностей.
10. Рубинштейн – личность – совокупность внутренних условий через которое преломляются внешние условия.
11. Платонов – личность – динамическая структура, развивающаяся во времени
12. Мерлин – 2 группы индивидуальных особенностей: 1 – свойства индивида (темперамент, индивидуальные качественные особенности психических процессов) 2 – свойства индивидуальности (мотивы, отношения, характер, способности)
13. Салливен – личность – относительно устойчивая модель повторяющихся межличностных ситуаций, характеризующих человеческую жизнь.
14. Эпигенетическая концепция Эриксона основана на эпигенетическом принципе генетически предопределенных стадий, которые проходит человек в течение жизни.
15. Скиннер – рассматривал личность как изолированную самость, которой нет места в научном анализе поведения. Личность – сумма паттернов поведения. Каждая индивидуальная реакция основана на предыдущем опыте и генетической истории.
16. Фрейд – теория инстинктов – «либидо», жизни, смерти, агрессивности.
17. Айзенк – личность – явление психобиологическое (в основе врожденные особенности нервной системы – баланс между процессом возбуждения и тромодения) и невротизм – степени эмоциональной стабильности
18. Лазурский – личность – единство двух психологических механизмов эндопсихики (внимание, память, мышление, воля, эмоциональность), экзопсихики (отношений к среде, внешним объектам) Эндоспихика – ядро личности. Основная задача личности – адаптация.
19. Левин – теория психологического поля. Личность живет и развивается в психологическом поле окружающих ее предметов, каждый из которых имеет определенный заряд (валентность).
20. Дж. Келли – теория личностных конструктов (моделей мира), система которых образует личность.
21. Выготский – механизм формирования личности – присвоение, идентификация, принятие и освоение социальных ролей. Личность есть социальное в нас. 

Биогенетический подход
Биогенетический подход ставит в основу развития личности биологические созревания организма. ( С. Холл, Э. Геккелем и И. Мюллером, К. Бюлера, Штерн, З. Фрейд )
Биогенетический закон был сформулирован Э. Геккелем и И. Мюллером в отношении эмбриона: в ходе внутриутробного развития животное или человек повторяет кратко те стадии, которые проходит данный вид в своем филогенезе, т.е. что и весь род за время своего существования.
Холл сформулировал подобный же закон для послеутробного развития: онтогенез есть краткое повторение истории развития человеческого общества.
В рамках биогенетического подхода создавалась теория трех ступеней детского развития Бюлера. Бюллер выделил 3 ступени развития – инстинкт, дрессура, интеллект. Он пытался привести к одному знаменателю факты биологического и социокультурного развития. Психическое развитие есть единый и притом биологический по своей природе процесс.
Теория конвергенции ( теория двух факторов) Штерна. Психическое развитие является результатом конвергенции внутренних данных с внешними условиями. Окружающая действительность доставляет материал для игры, а то, как и когда ребенок будет играть, зависит от врожденных компонентов инстинкта игры. 
Далее развил теорию Гезел. Приспособление ребенка к окружающей социальной среде, то есть адаптация.
Концепция Фрейда - это взаимодействие двух факторов наследственности и среды. В основе лежит конфликт между инстинктивной сферой душевной жизни человека и требованиями общества.

Социогенетический подход
Социогенетический подход – человек, рождаясь биологической особью, становится личностью благодаря воздействию социальных условий жизни. (Э. Торндайк, Б. Скиннер, Миллер и Доллард, Бандура, ).
- бихевиоризм
- теории социального научения в США (основал Доллард, Миллер)

Исходят из представления о том, что психика человека на момент рождения представляет собой чистую доску и все можно сформировать в результате научения. Связан с общими установками бихевиористов. Концепция социального научения показывает, как ребенок приспосабливается в современном мире, как он усваивает привычки и нормы современного общества. Авторы Миллер и Доллард. Все дети при рождении одинаковы, а через 2 -3 года разные, значит это результат социального научения.
Бандура расширил теорию. Люди способны предполагать какое поведение является правильным в определенных условиях, и предвидеть, что может случиться в результате определенных действий.
Суть теорий: в бихевиоризме основным фактором, движущей силой психического развития является среда. Источник развития лежит во вне организма. Взрослый подкрепляет различные формы поведения ребенка, закрепляя у него положительные реакции в схеме стимул – реакции, этот процесс называется научение. Психическое развитие в американской психологии рассматривают как количественный процесс накопления навыков, связей, привычек, поэтому на каждом возрастном этапе выделяется система задач, которые личность должна решить в своей жизнедеятельности. Этот подход к диагностике развития через отслеживание задач предложил Гезелл. Представители социогенетического научения – Скиннер, Сирс, Бандура, Бронфенбреннер итд.

Трансперсональный подход
Трансперсональная психология - это сравнительно новое направление психологии, которое, однако, имеет глубокие корни в философской и религиозной мысли человечества. К теоретическим источникам трансперсональной психологии относятся учение средневековых мистиков (особенно Иогана Экхарта, XIII-XIV вв.), восточная философия (главным образом индийская), аналитическая психология К. Юнга. Современным представителем направления является Станислав Гроф. 
Сущность теоретических представлений здесь такова: источники, детерминанты человеческого поведения и источники психологических проблем находятся за пределами индивидуального, прижизненного опыта. 
Человек, с его прижизненно сформированной психикой, опытом, качествами, по традиции обозначается как «persona». Кроме этого в человеке существует нечто, вне его индивидуального опыта, вне «персоны», т.е. трансперсональное. Этим «нечто» является по концепции мистиков - несотворенная частица человека, единосущная Богу; в философии веданты - атман; у К. Юнга - архетипы (первообразы) коллективного бессознательного, которое является отражением опыта прежних поколений (центральное место среди архетипов Юнг отводил архетипу «самости» как потенциальному центру личности). С. Гроф говорит также о перинатальном опыте человека (опыте процесса рождения), который является первым в жизни человека и закладывает основу для определенного типа психического развития. 
Психологическая структура личности: соотношение биологического и социального. 
На земле нет двух одинаковых личностей, каждая личность имеет свою структуру. Однако есть много общего, что позволяет выделить структуру личности вообще, которая состоит из четырех сторон: 

Блок психических явлений (мотивационный) — направленность (устойчивая система мотивов):
влечения желания, стремления, интересы, идеалы, мировоззрение, убеждения, потребности);
Опыт личности — обретение человеком общественного опыта (социализация). Этот опыт включает необходимые для его жизнедеятельности знания, умения, навыки: 
знания — система научных понятий о закономерностях природы, общества, становления и развития человека и его сознания;
умения — способность человека на основе знаний и навыков продуктивно, качественно и своевременно выполнять работу в новых условиях;
навыки — автоматизированные компоненты целенаправленной сознательной деятельности;

Блок регулирования поведения личности (система самоконтроля) включает формы психических познавательных процессов, в частности: индивидуальные особенности ощущений, восприятия, внимания, памяти, наблюдательности, воображения, мышления, речи;

Биологически обусловленные свойства и качества личности:
• антропологические признаки — расовые, половые, возрастные и др.;
• физические особенности — размеры тела и его структурно-механические свойства;
• внешняя анатомия тела;
• функционально-анатомические особенности;
• биохимические особенности и патологии выделенных элементов;
• свойства и типы темперамента.
• Производными от этих основных подструктур являются:
Характер – это:
• совокупность основных, отличительных свойства человека, проявляющихся в особенностях его поведения и отношения к окружающей действительности;
• целостное образование личности, определяющее особенности его деятельности и поведения.
Способности – психическое свойство личности, являющееся условием успешного выполнения определенных видов деятельности.

23. Типы психологического знания (научная, житейская и практическая психология).
Фундаментальными условиями существования человека являются: 
1) определенное сознательное представление им окружающего мира;
2) определение своего места в мире.
Практические задачи – это изучение представлений, связанных:
а) с теми или иными свойствами психики,
б) со способами поведения людей. 
Это необходимо для правильной организации жизни любого человека и общества в целом. 
Это могут быть конкретные знания о конкретном человеке, могут быть знания о его близких, о социальной и экономической обстановке, это могут быть знания, характеризующие его как биологическое существо и др. Все эти знания позволяют судить о поле, возрасте, способе мышления человека, его чувствах и желаниях, и его возможности действовать. О человеке говорят и предметы, созданные и используемые им. 
Есть точка зрения на происхождение человеческой истории, высказанная Б.Ф.Поршневым. Он утверждает, что в первобытном обществе, производя больше, чем нужно, человек раздаривал результаты своего труда. Это была своеобразная форма воздействия на другого человека. Продукт, добытый из природной среды и подаренный соплеменнникам, выполнял роль регулятора человеческих отношений. Качеством продукта определялись отношения между людьми, производящими обмен. Позднее отношения между людьми приобрели индивидуальный характер, не зависящий от качества продукта. 
Общество создало специальные нормы для регуляции пределов дарения. Это привело к тому, что появилось множество человеческих общностей, обособленных друг от друга по разным признакам. Предложенные нормы объединяли людей внутри общности и ограничивали от других общностей. Появлялся единый для общности язык, который выполнял главную функцию – воздействие на другого человека. 
Важнейшее свойство информации об индивидуальности человека – она создана другими, передается ему и после усвоения становится основой саморегуляции. Цель этой информации – воздействие, изменение действий человека; эта информация объединяет человека с одними людьми и одновременно разъединяет с другими. 
Но степень воздействия может быть разной и подверженность этому влиянию тоже разная. Есть воздействие на человека и есть противодействие человека человеку, возникшее и существующее в этом воздействии. 
Таким образом, важнейшее свойство информации – динамичность, каждый ее элемент требует соотнесения с более широким контекстом – прошлым, будущим, настоящим сообщаемой информации. Кроме контекста, информация о человеке будет зависеть от текста его реального поведения, т.е. тех проявлений его индивидуальных особенностей, которые существуют в настоящее время и доступны для наблюдения другому человеку: это речь, мимика, пантомимика, предметы. Воздействующий человек вносит в этот текст свое понимание, свой подтекст, который будет определять его представление о целях и перспективах воздействия на другого человека. 
То есть, человек получает информацию о себе от другого человека через воздействие этого другого на себя. В этом воздействии рождается то, что будет позже составлять представление человека о себе, его образ ”Я”, его мотивы, ценности, способы мышления и т.п. – то, что традиционно называют знанием о внутреннем мире человека или психологическим знанием, которое динамично. 
В силу этого возникает вопрос о критериях истинности этого знания, его достоверности. 
Ответ на этот вопрос непосредственно связан со способами получения психологических знаний. 
Анализ способов получения знаний о другом человеке показывает, что на сегодняшний день можно выделить четыре относительно независимых реальностей жизни, в которых представлено это знание. 
1. Это конкретное знание о людях, которые человек получил в процессе своей жизни. Он проверил их на истинность событиями своей жизни. Человек применил эти знания в воздействии на других людей и таким образом делает их доступными для окружающих. Эти знания можно назвать житейскими, а основанное на них воздействие – житейской психологией. Каждый из нас обладает такими знаниями. 
2. Это обобщенные знания о людях, которые человек получил в производственном коллективе, классе и т.п. Это знание проверяется на истинность жизнью этой группы, входит в систему ее ценностей как регулятор отношений между членами этой группы и всей группы с другими общностями людей. Материал такого рода знания широко представлен в речевых стереотипах и стереотипах поведения. Это ритуаы, традиции, пословицы и поговорки. Эти знания можно назвать обыденными и, основанное на них воздействие на другого человека – обыденной психологией, которая позволяет предвидеть последствия поведения человека в относительно замкнутой группе людей. 
3. Это обобщенное знание о людях, которое получено относительно небольшой группой людей – ученых, поставивших своей целью получить обобщенное, закономерное, достоверное знание о людях. Эти ученые-психологии представители смежных наук о человеке пользуются специальными приемами получения знаний, т.е. методами науки. Для них очень важно обсуждение вопроса о соответствии методов науки и ее предмета. Результатом работы ученых является некоторая обобщенная закономерность. При использовании этого знания для воздействиия на человека встает вопрос о степени выраженности этого качества у конкретного человека. Очевидно, что найденную закономерность придется предельно конкретизировать. Итак, обобщенная закономерное знание о человеке, полученное учеными и проверенное на достоверность с помощью специальных методов, может быть названо научным или академичным, а основанная на нем психология – академическая психология. 
Чем отличаются житейские знания от научных? 
Житейские знания конкретны, приурочены к конкретным ситуациям, конкретным людям, т.е. характеризуются конкретностью, ограниченностью задач и лиц, на которые они распространяются. 
Научная психология стремится к обобщениям, использует научные понятия, в которых отражаются наиболее существенные свойства предметов и явлений, поиск общих тенденций и закономерностей развития личности. 
Житейские знания носят интуитивный характер, приобретаются путем проб и ошибок. Научные знания рациональны и вполне осознанны. Выдвигаются словесно формулируемые гипотезы и проверяются логически вытекающие из них последствия. 
В житейской психологии возможность передачи знаний ограничена в силу конкретного и интуитивного характера знаний. Передаются с большим трудом и в незначительной степени. 
В науке знания аккумулируются и передаются благодаря тому, что эти знания кристаллизуются в понятиях и законах и фиксируются в научной литературе. 
В житейской психологиии отмечается ограниченность методов получения знаний (наблюдение, самонаблюдение, размышления). В научной психологии множество методов, соответствующих определенной методологии и используемых в зависимости от задач исследования. 
Научная психология располагает обширным, разнообразным и уникальным материалом, который накапливается и осмысливается в специальных отраслях психологической науки. Житейская психология лишена такого материала. 
Ю.Б.Гиппенрейтер отмечает: ”Отношения научной и житейской психологии подобны отношениям Антея и Земли: первая, прикасаясь ко второй, черпает из нее свою силу”. 
Однако, академическая психология имеет и негативные стороны. 
Относительная замкнутость круга ученых, изучающих человека, неоднозначность в описании и интерпретации фактов жизни человека приводит к тому, что общественный интерес к их работе сравнительно невысок. 
В тоже время, в обществе есть потребность в информации о человеке, которая удовлетворялась бы на уровне житейской психологии. Специфический язык науки о человеке делает ее малодоступной для людей, занятых практическим воздействием на других, в первую очередь это представители педагогических и других, ориентирванных на человека профессий.
Другая особенность научного знания, затрудняющая его применение, состоит в том, что использователь этого знания должен видеть исходные моменты получения этого знания – позицию автора. Т.е., чтобы применить научное знание о человеке, надо отрефлексировать его происхождение и соотнести с реальной ситуацией, с реальным поведением конкретного человека. При этой рефлексии важно не потерять и свой подтекст – ради чего, с какой целью я его (это знание) применяю. Вот эту процедуру и затрудняются произвести люди, пытающиеся использовать закономерное, достоверное научное знание. Трудности определяются, прежде всего, тем, что они видят конкретного человека через призму своего профессионального подтекста, сужающего видение человека до нескольких качеств. Это приводит к искажению любой обобщенной информации. 
Итак, смысл и цель академической психологии – получение закономерного, достоверного знания о человеке. Это обобщенное знание может быть долгое время невостребованным, если в обществе нет заинтересованности в организации обоснованного и целенаправленного воздействия на группу людей или на отдельного человека. Вот тогда и возникает необходимость использовать это знание. Однако, использование этого знания требует специального перевода на язык непосредственного воздействия, но таким образом, чтобы не было потеряно его главное качество – достоверность. 
Таким образом в психологической науке появилось новое направление – практическая психология. 
В целом, появление практической психологии связано с формированием социального заказа на обоснованное воздействие на человека и группы людей. Это вызвано тем, что по мере развития общества увеличивается зависимость больших групп людей от действия одного человека или относительно небольшой группы людей. 
Отсюда возрастает и общественный интерес к потребностям, проблемам человека, его индивидуальности, к возможностям воздействия на человека. 
Эти обстоятельства и привели к созданию практической психологии, предметом изучения которой является индивидуальность, неповторимость человека и конкретные обстоятельства его жизни. При этом практическая психология ставит своей задачей не только изучение индивидуальности, но и обоснованное воздействие на него с целью проявления возможностей человека. 
Чтобы получить знания об индивидуальности человека, практической психолог должен обладать обобщенным знанием, которое он будет использовать, исследуя конкретную жизненную ситуацию конкретного человека. 
Таким образом, информация, которую получает и использует практический психолог, это конкретные знания о конкретном человеке, полученные на основе обобщенной научной теории. 
Обобщенная научная теория – способ мышления практического психолога о человеке. Способ, который в отличие от житейской психологии, может быть выделен и проверен на достоверность. 
Таким образом, психологическая информация, полученная в практической психологии, дополняет и уточняет обобщенные психологические знания, в свою очередь она обеспечивает обоснования для воздействия на человека в работе практического психолога. 
Академическая и практическая психология имеют разные системы ценностей. При выяснении “кто есть кто” в практической психологии опыт практической деятельности и источники приобретения мастерства, значат больше, чем формальная квалификация, должность и длина списка печатных работ. 
Существуют различия концептуального аппарата академической и практической психологии. Коцептуальный аппарат академической психологии сложился для целей описания, объяснения психологических феноменов и для коммуникации внутри научного сообщества. Концептуальный аппарат практического психолога предназначен для понимания проблем клиента и заказчика и для коммуникации с ними же. 
Показательны отличия в используемых методах. Психолог-практик предпочитает употреблять термин “беседа” вместо “опрос” и чаще использует игру, чем эксперимент. Более значимым является различение в целевом использовании результатов применения тех или иных методик, а следовательно, и в критериях оценки качества инструментария. Критерии надежности, валидности, чтимые в экспериментальных исследованиях, не играют в практической психологии главных ролей. Самым важным здесь является то, работает инструмент или нет. 
В ином ключе решается и проблема влияния личности психолога на получаемые результаты. Если в фундаментальной психологии предпринимаются значительные усилия для борьбы с “эффектами экспериментатора”, в практической психологии личность психолога есть неотъемлимая часть метода. Психолог-практик является не только обладателем знаний, но и носителем опыта. 
Другой характеристикой знаний, является их принципиальная недисциплинированность. Фундаментальная наука насквозь дисциплинарна и является предметно-ориентированной. Практическая психология является проблемно-центрированной, т.е. направленной на поиск решений жизненных проблем. Естественно, постановка проблем является основой любой науки. Но если одной из доблестей ученого считается умение найти проблему там, где ее никто до него не видел, то мастерство психолога-практика заключается в умении посмотреть на “нерешабельную” проблему в таком свете, что она становится разрешимой наличными средствами. 
В ситуации оказания помощи психолог имеет дело с человеком как целостностью, тогда как в научно-исследовательской психологии нет единой картины человека. Психолог-исследователь локализует объект своего внимания в зависимости от направления, которого он придерживается. Практик же нуждается в задействовании целого комплекса подходов в силу многогранного характера самих проблем клиента. 
Как видим, виды психологических знаний различны, основные различия представлены дальше. Но кроме этого, существует и взаимосвязь. 
Научная психология опирается на житейский опыт, извлекает из него свои задачи и проверяется посредством практической психологии. 

24. Проблема вирогидности (достоверности) научного знания. История решения данной проблемы в психологии.
Вопрос этот настолько деликатен и ответ на него так затрагивает само существо науки, что лучше предоставить по нему слово наиболее компетентным ученым нашего века. 
Академик Л.С. Берг: “ В науке все то, что способствует ее развитию, есть истина, все, что препятствует развитию науки, ложно. В этом отношении истинное аналогично целесообразному... Итак, истина в науке — это все то, что целесообразно, что оправдывается и подтверждается опытом, способным служить дальнейшему прогрессу науки. В науке вопрос об истине решается практикой. 
Теория Птолемея в свое время способствовала прогрессу знания и была истинной, но когда она перестала служить этой цели, Коперником была предложена новая теория мироздания, согласно которой Солнце неподвижно, а Земля движется. Но теперь нам известно, что и это воззрение не отвечает истине, ибо движется не только Земля, но и Солнце. Всякая теория есть условность, фикция. Правильность этой концепции истины, поскольку она касается теории, вряд ли будет оспариваться кем-нибудь в настоящее время. Но и законы природы в этом отношении в таком же положении: каждый закон есть условность, которая держится, пока она полезна. Законы Ньютона казались незыблемыми, однако ныне их признают лишь за известное приближение к истине. Теория относительности Эйнштейна опрокинула не только всю механику Ньютона, но и всю классическую механику... 
Польза есть критерий пригодности, а следовательно, истинности. Другого способа различать истину человеку не дано... Истина есть полезная фикция, заблуждение — вредная... Итак, мы определили, что такое истина с точки зрения науки ”. 
А. Эйнштейн: “ В нашем стремлении понять реальность мы подобны человеку, который хочет понять механизм закрытых часов. Он видит циферблат и движущиеся стрелки, даже слышит тиканье, но не имеет средств открыть их. Если он остроумен, он может нарисовать себе картину механизма, которая отвечала бы всему, что он наблюдает, но он никогда не может быть вполне уверен в том, что его картина единственная, которая могла бы объяснить его наблюдения. Он никогда не будет в состоянии сравнить свою картину с реальным механизмом, и он не может даже представить себе возможность и смысл такого сравнения ”. 
Крупнейший американский физик Р. Фейнман (†1991): “ Вот почему наука недостоверна. Как только вы скажете что-нибудь из области опыта, с которой непосредственно не соприкасались, вы сразу же лишаетесь уверенности. Но мы обязательно должны говорить о тех областях, которые мы никогда не видели, иначе от науки не будет проку... Поэтому, если мы хотим, чтобы от науки была какая-то польза, мы должны строить догадки. Чтобы наука не превратилась в простые протоколы проделанных опытов, мы должны выдвигать законы, простирающиеся на еще не известные области. Ничего дурного тут нет, только наука оказывается из-за этого недостоверной, а если вы думали, что наука достоверна, — вы ошибались ”. 
Ярко проявляется гипотетичность научного познания в области микромира. Один из творцов квантовой механики В. Гейзенберг (†1976) по этому вопросу писал: “ Микромир нужно наблюдать по его действиям посредством высоко совершенной экспериментальной техники. Однако он уже не будет предметом нашего непосредственного чувственного восприятия. Естествоиспытатель должен здесь отказаться от мысли о непосредственной связи основных понятий, на которых он строит свою науку, с миром чувственных восприятий... Наши усложненные эксперименты представляют собой природу не саму по себе, а измененную и преобразованную под влиянием нашей деятельности в процессе исследования... Следовательно, здесь мы также вплотную наталкиваемся на непреодолимые границы человеческого познания ”. 
Р. Оппенгеймер (†1967): “ Я имел возможность проконсультироваться с сорока физиками-теоретиками... Мои коллеги, несмотря на различие их взглядов, придерживаются, по крайней мере, одного убеждения. Все признают, что мы не понимаем природу материи, законов, которые управляют ею, языка, которым она может быть описана ”. 
В полном согласии с этими взглядами ученых высказываются и наши отечественные философы. В коллективном труде “Логика научного исследования”, составленном под руководством директора Института философии П.В. Копнина (†1971), читаем: “ К идеалу научного знания всегда предъявлялись требования строгой определенности, однозначности и исчерпывающей ясности. Однако научное знание всякой эпохи, стремившееся к этому идеалу, тем не менее не достигало его. Получалось, что в любом, самом строгом научном построении всегда содержались такие элементы, обоснованность и строгость которых находились в вопиющем противоречии с требованиями идеала. И что особенно знаменательно — к такого рода элементам принадлежали зачастую самые глубокие и фундаментальные принципы данного научного построения. Наличие такого рода элементов воспринималось обычно как просто результат несовершенства знания данного периода. В соответствии с такими мнениями в истории науки неоднократно предпринимались и до сих пор предпринимаются энергичные попытки полностью устранить из науки такого рода элементы. Однако эти попытки не привели к успеху. В настоящее время можно считать доказанной несводимость знания к идеалу абсолютной строгости. К выводу о невозможности полностью изгнать даже из самой строгой науки — математики — “нестрогие” положения, после длительной и упорной борьбы, вынуждены были прийти и “логицисты”... 
Все это свидетельствует не только о том, что любая система человеческого знания включает в себя элементы, не могущие быть обоснованными теоретическими средствами вообще, но и о том, что без наличия подобного рода элементов не может существовать никакая научная система знания ”. 
Подобные заявления ученых и мыслителей становятся еще более понятными в свете общего взгляда на характер развития научного знания. Все оно делится как бы на две неравные части: первая — действительное знание (строго проверенные факты, научный аппарат), имеющее незначительный объем, и вторая — не знание, занимающее почти весь спектр науки (теории, гипотезы, модели — “догадки”, по выражения Р. Фейнмана). Самое любопытное при этом, что по мере роста первой части (знания), объем второй (незнания) увеличивается значительно интенсивнее, поскольку решение каждой проблемы, как правило, порождает целый круг новых проблем. 
Академик В.И. Вернадский, оценивая процесс развития познания в науке, писал: “ Создается единый общеобязательный, неоспоримый в людском обществе комплекс знаний и понятий для всех времен и для всех народов. Эта общеобязательность и непреложность выводов охватывает только часть научного знания — математическую мысль и эмпирическую основу знаний — эмпирические понятия, выраженные в фактах и обобщениях. Ни научные гипотезы, ни научные модели в космогонии, ни научные теории, возбуждающие столько страстных споров, привлекающие к себе философские искания, этой общеобязательностью не обладают. Они необходимы и неизбежны, без них научная мысль работать не может. Но они преходящи, и в значительной, непреодолимой для современников степени неверны и двусмысленны: как Протей художественной чеканки, они непрерывно изменчивы ”. (Академик Г. Наан потому как-то заметил: “ Мало кто знает, как много надо знать для того, чтобы знать, как мало мы знаем ...”). 
Именно по той причине, что главная движущая часть науки никогда не есть знание окончательное и истинное, Фейнман говорил о ее недостоверности. Польский ученый С. Лем назвал эту часть науки мифом: “ И как каждая наука, кибернетика создает собственную мифологию. Мифология науки — это звучит как внутреннее противоречие в определении. И все же любая, даже самая точная наука развивается не только благодаря новым теориям и фактам, но благодаря домыслам и надеждам ученых. Развитие оправдывает лишь часть из них. Остальные оказываются иллюзией и поэтому подобны мифу ”. 
Современный русский ученый В.В. Налимов прямо заключает, что “ рост науки — это не столько накопление знаний, сколько непрестанная переоценка накопленного — создание новых гипотез, опровергающих предыдущие. Но тогда научный прогресс есть не что иное, как последовательный процесс разрушения ранее существующего незнания. На каждом шагу старое незнание разрушается путем построения нового, более сильного незнания, разрушить которое, в свою очередь, со временем становится все труднее... 
И сейчас невольно хочется задать вопрос: не произошла ли гибель некоторых культур, скажем египетской, и деградация некогда мощных течений мысли, например древнеиндийской, потому, что они достигли того уровня незнания, которое уже не поддавалось разрушению? Кто знает, сколь упорной окажется сила незнания в европейском знании? ” 
Условность научного знания становится еще более очевидной при рассмотрении научных критериев истины. 
О критериях в науке. 
Поскольку здание наук возводится не только на основании наблюдений, экспериментов, измерений, но и на гипотезах и теориях, встает серьезный вопрос о критериях их истинности. Факты сами по себе еще мало говорят исследователю, пока он не найдет общей для них закономерности, пока не “свяжет” их одной общей теорией. В конце концов, любое понимание какой-то группы явлений мира и тем более миропонимание в целом есть не что иное, как теория, которой придерживаются большая или меньшая часть ученых. Но возможно ли доказать истинность теории? Оказывается, безусловного критерия, с помощью которого можно было бы окончательно определить, соответствует ли данная теория (картина) объективной реальности, не существует. 
Главным и самым надежным всегда считается критерий практики. Но даже и он часто оказывается совершенно недостаточным. 
Известный философ и физик Ф. Франк (†1966) по этому поводу остроумно замечает: “ Наука похожа на детективный рассказ. Все факты подтверждают определенную гипотезу, но правильной оказывается, в конце концов, совершенно другая гипотеза”. 
Особенно трудно бывает решить данный вопрос, когда сразу несколько теорий одинаково хорошо объясняют данное явление. “ Естественно, — пишет один отечественный автор, — что эмпирический критерий здесь не срабатывает, поскольку надо выбирать одну из числа нескольких гипотез, эквивалентных в плане совпадения с эмпирией, иначе выбор не представлял бы труда. Так возникает необходимость во вторичных критериях ”. 
Этих вторичных, или дополнительных критериев много, и все они еще более условны, чем эмпирический критерий. 
Назовем в качестве иллюстрации некоторые. 
Критерий экономии и простоты (И. Ньютон, Э. Мах). Теория та истинна, которая проста для работы, для понимания, экономит время. 
Критерий красоты (А. Пуанкаре, П.А. Дирак). Красота математического аппарата, лежащего в основе физической теории, — свидетель ее правильности. 
Критерий здравого смысла. 
Критерий “безумия”, т.е. несоответствия здравому смыслу. Академик Г. Наан об этом пишет: “... Что такое здравый смысл? Это воплощение опыта и предрассудков своего времени. Он является ненадежным советчиком там, где мы сталкиваемся с совершенно новой ситуацией. Любое достаточно серьезное научное открытие, начиная с открытия шарообразности Земли, противоречило здравому смыслу своего времени”. 
Критерий предсказательности — способность теории предсказывать новые факты и явления. Но этой способностью обладают, как правило, все теории. 
И т.д., и т.п. 
Все эти критерии очень далеки от того, чтобы могли действительно засвидетельствовать бесспорную истинность той или иной теории. Поэтому Эйнштейн говорил: "Любая теория гипотетична, никогда полностью не завершается, всегда подвержена сомнению и наводит на новые вопросы". 
Приведенные высказывания ученых и критерии, которыми пользуется наука, достаточно красноречиво говорят по вопросу достоверности научного знания. Оно, оказывается, всегда ограничено, условно и потому никогда не может претендовать на абсолютную истинность. 
Это могут быть конкретные знания о конкретном человеке, могут быть знания о его близких, о социальной и экономической обстановке, это могут быть знания, характеризующие его как биологическое существо и др. Все эти знания позволяют судить о поле, возрасте, способе мышления человека, его чувствах и желаниях, и его возможности действовать. О человеке говорят и предметы, созданные и используемые им. 
Есть точка зрения на происхождение человеческой истории, высказанная Б.Ф.Поршневым. Он утверждает, что в первобытном обществе, производя больше, чем нужно, человек раздаривал результаты своего труда. Это была своеобразная форма воздействия на другого человека. Продукт, добытый из природной среды и подаренный соплеменнникам, выполнял роль регулятора человеческих отношений. Качеством продукта определялись отношения между людьми, производящими обмен. Позднее отношения между людьми приобрели индивидуальный характер, не зависящий от качества продукта. 
Общество создало специальные нормы для регуляции пределов дарения. Это привело к тому, что появилось множество человеческих общностей, обособленных друг от друга по разным признакам. Предложенные нормы объединяли людей внутри общности и ограничивали от других общностей. Появлялся единый для общности язык, который выполнял главную функцию – воздействие на другого человека. 
Важнейшее свойство информации об индивидуальности человека – она создана другими, передается ему и после усвоения становится основой саморегуляции. Цель этой информации – воздействие, изменение действий человека; эта информация объединяет человека с одними людьми и одновременно разъединяет с другими. 
Но степень воздействия может быть разной и подверженность этому влиянию тоже разная. Есть воздействие на человека и есть противодействие человека человеку, возникшее и существующее в этом воздействии. 
Таким образом, важнейшее свойство информации – динамичность, каждый ее элемент требует соотнесения с более широким контекстом – прошлым, будущим, настоящим сообщаемой информации. Кроме контекста, информация о человеке будет зависеть от текста его реального поведения, т.е. тех проявлений его индивидуальных особенностей, которые существуют в настоящее время и доступны для наблюдения другому человеку: это речь, мимика, пантомимика, предметы. Воздействующий человек вносит в этот текст свое понимание, свой подтекст, который будет определять его представление о целях и перспективах воздействия на другого человека. 
То есть, человек получает информацию о себе от другого человека через воздействие этого другого на себя. В этом воздействии рождается то, что будет позже составлять представление человека о себе, его образ ”Я”, его мотивы, ценности, способы мышления и т.п. – то, что традиционно называют знанием о внутреннем мире человека или психологическим знанием, которое динамично. 
В силу этого возникает вопрос о критериях истинности этого знания, его достоверности. 
Ответ на этот вопрос непосредственно связан со способами получения психологических знаний. 
Анализ способов получения знаний о другом человеке показывает, что на сегодняшний день можно выделить четыре относительно независимых реальностей жизни, в которых представлено это знание. 
1. Это конкретное знание о людях, которые человек получил в процессе своей жизни. Он проверил их на истинность событиями своей жизни. Человек применил эти знания в воздействии на других людей и таким образом делает их доступными для окружающих. Эти знания можно назвать житейскими, а основанное на них воздействие – житейской психологией. Каждый из нас обладает такими знаниями. 
2. Это обобщенные знания о людях, которые человек получил в производственном коллективе, классе и т.п. Это знание проверяется на истинность жизнью этой группы, входит в систему ее ценностей как регулятор отношений между членами этой группы и всей группы с другими общностями людей. Материал такого рода знания широко представлен в речевых стереотипах и стереотипах поведения. Это ритуаы, традиции, пословицы и поговорки. Эти знания можно назвать обыденными и, основанное на них воздействие на другого человека – обыденной психологией, которая позволяет предвидеть последствия поведения человека в относительно замкнутой группе людей. 
3. Это обобщенное знание о людях, которое получено относительно небольшой группой людей – ученых, поставивших своей целью получить обобщенное, закономерное, достоверное знание о людях. Эти ученые-психологии представители смежных наук о человеке пользуются специальными приемами получения знаний, т.е. методами науки. Для них очень важно обсуждение вопроса о соответствии методов науки и ее предмета. Результатом работы ученых является некоторая обобщенная закономерность. При использовании этого знания для воздействиия на человека встает вопрос о степени выраженности этого качества у конкретного человека. Очевидно, что найденную закономерность придется предельно конкретизировать. Итак, обобщенная закономерное знание о человеке, полученное учеными и проверенное на достоверность с помощью специальных методов, может быть названо научным или академичным, а основанная на нем психология – академическая психология. 
25. Типы достоверности научного знания.
Вся переработанная и систематизированная информация об объектах действительности, вскрытые в ней устойчивые последовательные зависимости и закономерности составляют научное знание. Однако наука получает знание не только переработкой информации с использованием определенных принципов познания, а и на пути развития творческой интуиции и эвристики. Здесь хорошо работает также метод единства интуиции и дедукции Р. Декарта: 
1.Допускать в качестве истинных только те положения, которые представляются уму ясно и отчетливо и не могут вызвать ни каких сомнений в истинности; 2.Расчленять каждую сложную проблему на составляющие ее частные проблемы; 3.Методически переходить от известного и доказанного к неизвестному и не доказанному; 4.Не допускать ни каких пропусков в звеньях исследования. 
наиб крупным мыслителем, осущ переход от позитивизма к более совр системе методол-х взглядов. Поппер, ставший основателем научной школы постпозитивизма. (И. Лакатос, С. Тулмин, П. Фейерабенд) Их взгляд на природу н знания, явл продолжением кантианской традиции(теория и эмпирические исследования представляют собой относительно автономные сферы) Согласно И. Канту, все виды знания можно разделить на эмпирические и априорные. Эмпирический - знание, содержащее некие фактологические констатации, но не содержащие их трактовок. Тип знания, противоположный эмпирическому, является априорным, т. е. полученным до и независимо от опыта. Примером -неевклидовы геометрии. Науки в промежутке между априорным и эмпирическим полюсами, следуя терминологии И. Канта, должны быть охар-ны как синтетические. 
Итак, н знание по своей природе является синтетическим и представляет собой своего рода сплав эмпирических данных и понятийно-дедуктивных логических конструкций. Т.о, одним источником- исторически сложившийся понятийный и концептуальный аппарат. Вторым -индивидуальные познавательные способности каждого отдельного человека. Согл К. Попперу, н знание следует называть синтетическим, в частности, потому, что наблюдаемая эмпирическая действительность всегда сложна, многозначна и вместе с тем неполна. Уже по одной этой причине научная теория не может рассматриваться как детерминированное отображение эмпирических данных. Объяснительные концепции опираются, конечно, на наблюдаемые явления, но они ни в коем случае не сводятся к ним, а представляют собой синтез наблюдений и творческого воображения исследователя. Такое понимание познавательного процесса получило название гештальт-эпистемологии, уподобляющей механизм создания научной теории формированию целостного когнитивного образа в условиях неполной информации. 
Наука не только накапливает знания и создает систему представлений о мире, но и вырабатывает определенные нормы, правила отбора информации, выделения в ней главного, то есть, разрабатывает методы «конструирования» теоретических моделей и методологические основания поиска истины. Н. Моисеев под теоретической моделью понимает упрощенное знание, содержащее в себе определенную ограниченную информацию о предмете или явлении. Это как бы кодирование информации,
Т.о., специфика н знания: 1. системность 2. ориентация на истину 3. ориентация на практическую воплощаемость 4. разрабатывает систему методов, придающих знаниям научный статус 5. исп специфический язык. 
Два уровня н познания: эмирический и теоретический (не равен логическому и чувственному).
Специфика эмпир знания: на базе эмп методов, базис – отражение объект-х явл и их св-в. Осн методы получения- наблюдение, экспиримент.
Специфика теор знания:общность и абстрактность; системность., связано не с данными опыта, а снек опр ф знаниями, идеями; дает более глубокую картину мира, движение от абстрактного к конкретному. Т.о, обладает дедуктивной структурой. 
Научное знание с точки зрения взаимодействия объекта и субъекта включает в себя 4 компонента. 1) Субъект науки (д.обладать специфической подготовкой). 2) объект (что изучают) 3) система методов и приемов 4) специфический язык.
26. Структура психологических теорий по А. В. Юревичу.
Одной из главных проблем философской методологии науки традиционно является структура научной теории. Соответственно прояснение типовой структуры теорий в социогуманитарных дисциплинах может стать одной из опорных точек развития их методологии. 
Подходящим объектом для изучения стандартной структуры теорий, создаваемых в социогуманитарных науках, служат психологические теории, поскольку психология, с одной стороны, является полноправным членом семейства социогуманитарных дисциплин, с другой, - традиционно тяготится этим членством, очень старается (в основном, с помощью форсирования позитивистской методологии) быть похожей на естественные науки, и покрыта “горячими точками”, в которых с особой остротой и отчетливостью проявляются все традиционные проблемы развития социогуманитарного знания. Вместе с тем психология - достаточно типичная гуманитарная дисциплина, и поэтому все сказанное о психологических теориях в полной мере относимо и к теориям в любой другой гуманитарной науке.
Типы социогуманитарных теорий
Говоря о стандартной структуре психологических и вообще социогуманитарных теорий, следует, конечно, учитывать, что они не выглядят как сиамские близнецы, обладают изрядным разнообразием, а подчас настолько непохожи друг на друга, что в них непросто признать сгустки знания, относящиеся к одной науке. Бытует (но не в быту, а в науке) мнение о том, что во всех социогуманитарных дисциплинах научные теории в значительной мере выражают личностно-психологические особенности их авторов, но ни в одной другой науке о человеке эта связь не представлена так рельефно, как в психологии (39). Соответственно, психологические теории так же мало похожи друг на друга, как их авторы, а, скажем, психоанализ, по общему признанию, превратившийся в культовый ритуал (в своей методической части) и в новую религию (в своей теоретической и идеологической части) западного общества, не только по содержанию, но и по духу радикально отличается от бихевиоризма, который тоже стал своего рода религией, но лишь в научных кругах. Ситуация усугубляется тем, что психологические теории традиционно ведут себя как “государства в государстве”: также “несоизмеримы”, как парадигмы Т. Куна; отметают все прочие теории как артефакты или, в лучшем случае, ассимилируют как “кладбища феноменологии” (19); не вступают друг с другом в конструктивный, да и вообще в какой-либо диалог, и практически не имеют точек пересечения. В подобных условиях оказалось бы очень странным, если бы они были построены с ориентацией на некоторую общую форму, как это свойственно естественнонаучным теориям. 
Вместе с тем любое разнообразие, даже кажущееся неограниченным и приближающимся к полному хаосу, всегда может быть упорядочено, например, с помощью выделения ограниченного количества неких базовых типов, и психологические теории - не исключение. Систематизировать их, как и все прочее, можно по разным основанием, хотя самые первые систематизации, как правило, создаются с зыбкой опорой на некую смесь оснований, которые в достаточной мере не отрефлексированы. Так, наиболее распространенной систематизацией психологических теорий является их деление на а) общие психологические теории и б) теории среднего ранга (2), причем данная систематизация широко используется и в других социогуманитарных науках, например, в социологии. При этом сколь-либо четкие представления о том, где пролегает граница между двумя типами теорий и каковые критерии отнесения к ним, отсутствуют, и основой локализации теорий в рамках данной системы координат являются преимущественно интуитивные ощущения, порождаемые весьма расплывчатыми образами “больших” и “малых” теорий. Кроме того, психологические теории, возникающие как теории среднего ранга, в случае своего успеха в этом качестве часто обнаруживают тенденцию к перерастанию в общие теории, как, например, возникшие в социальной психологии в 70-е годы прошлого века теория каузальной атрибуции (24) и теория справедливости (18). Любопытно, что подобное расширение претензий обычно происходит в отсутствие сколь-либо заметного расширения содержания теории и области ее значений, что вытесняет основную демаркационную линию из когнитивной в социальную плоскость: создается впечатление, что общие теории отличаются от теорий среднего ранга не более широкой областью значений или сферой охвата изучаемой реальности, а лишь большим числом сторонников. Впрочем, в развитии и самоидентификации теорий наблюдается и обратная довольно парадоксальная тенденция: теории среднего ранга, относящиеся к узким областям и позволяющим осмысленно, т. е. на основе определенных теоретических оснований, изучать конкретные практические проблемы, сейчас пользуются большим спросом, чем весьма аморфные и плохо состыкуемые с практикой общие теории, и поэтому последние мимикрируют под теории среднего ранга. 
Не отвергая весьма условную дихотомию общих теорий и теорий среднего ранга как небесполезную, все же следует признать целесообразность разработки и других систематизаций, в частности, в большей степени принимающих во внимание содержательные, структурные и прочие когнитивные особенности теорий. Так, например, в зависимости от тех когнитивных действий, которые теории производят со своим предметом, они могут быть разделены на три категории: а) теории-обозначения, б) теории-объяснения и в) теории-систематизации. 
Теории-обозначения в основном задают некоторую систему определений своего предмета, таких, как психика - это деятельность, мотив - это предмет потребности (7), мышление - это равновесие анализа и синтеза (13) и т. п., и в своей базовой части сводятся преимущественно к системам таких определений. Теории-объяснения стремятся не просто определить, а объяснить своей предмет и, как правило, делают это с помощью генерализации, часто чрезмерной, некоторого ключевого для них психологического механизма. Так, вышеупомянутая теория справедливости объясняет все виды человеческих отношений - от супружеских до межгосударственных - на основе понятия о справедливости, стандартной реакции на ее нарушение и типовых способов ее восстановления (см.: 18), а упомянутая вместе с ней теория каузальной атрибуции объясняет все виды социального восприятия на основе базовых механизмов приписывания причин социальным событиям (24). В виде теорий-систематизаций обычно предстают теории среднего ранга, не столько объясняющие, сколько систематизирующие свой предмет и по непонятным причинам, как правило, выделяющие в нем какие-либо три аспекта, из-за чего их иногда, и не без иронии, называют “теориями-триадами”. 
Границы между тремя указанными типами теорий тоже довольно размыты и условны, поскольку в теориях-обозначениях всегда содержится некоторый объяснительный потенциал, объяснительные теории, в свою очередь, не могут обойтись без определений, опираются на систематизации и т. п. Однако психологические теории обычно тяготеют к одному из этих типов, подтверждая прочно укорененную в методологическое самосознание гуманитарных наук мысль о том, что если естественнонаучные теории преимущественно выполняют объяснительную функцию, то основная функция теорий в гуманитарных науках - достижение более глубокого понимания (9 и др.), средствами которого могут быть и объяснение, и определения, и систематизации.
Перспективным основанием систематизации социогуманитарных теорий может служить и то, на базе какого именно опыта они построены, чем именно обоснованы, какую сферу человеческой деятельности делают своим главным ориентиром. В зависимости от всего этого тоже можно выделить три типа теорий (вероятно, работает акцентированная выше триадическая структура большинства систематизаций, которую подмывает назвать «магической»): а) теории, ориентированные на обыденный опыт, б) теории, ориентированные на эмпирические исследования, в) теории, ориентированные на общую методологию или идеологию. 
Пожалуй, самый яркий образец теории, ориентированной на обыденный опыт, - это психоанализ. В основе ее создания лежали не общеметодологические соображения и не эмпирические данные, а клинический опыт анализа З. Фрейдом обыденного мира его пациентов. Эта теория часто характеризуется как набор метафор, таких, как “Я”, “Оно”, “Эдипов комплекс” и т. д., ни одна из которых до сих пор не получила эмпирического подтверждения. Зато они прекрасно вписались в обыденное восприятие психологического опыта, что и стало основной предпосылкой превращения психоанализа в разновидность религии и распространения его культа в западном обществе. А основной способ верификации им своих базовых постулатов и вообще каких-либо истин - не внешний, путем постановки экспериментов, манипуляции какими-либо переменными и т. п., а внутренний - путем обращения человека к его внутреннему опыту, интерпретируемому в метафорических понятиях. 
Теории, ориентированные на эмпирические исследования, явно составляют в психологической науке большинство, что неудивительно в условиях длительного господства в ней позитивистской парадигмы (см.: 21). К ним относятся не только классический бихевиоризм, ради чистоты экспериментов пожертвовавший целостной личностью и предпочитавший изучать не человека, а крыс, но и основная часть, скажем, когнитивистских теорий, в том числе и социально-психологических. Они всегда подгоняют под себя некоторый эмпирический опыт, всегда стремятся к эмпирическому подтверждению (и всегда получают его, поскольку эмпирически подтвердить можно все, что угодно), всегда инспирируют множество эмпирических исследований, т. е. вырастают на некоем эмпирическом поле и на нем же развиваются. И очень симптоматично, что словом “теория” в психологии часто обозначаются не только теории в собственном смысле слова - как системы общих утверждений, но и вся примыкающая к ним практика эмпирических исследований (см., например, одно из главных обзорно-систематизирующих изданий в психологии - Psychological Abstracts).
Теории, ориентированные на общую методологию или идеологию, как правило, имеют четко описанную родословную - в виде системы рассуждений, обосновывающих выдвижение определенных проблем и логику их решения, построены в виде поэтапного “заземления” общеметодологических или идеологических соображений. Так, например, Ф. Хайдер построил социально-психологическую теорию путем поэтапного выведения из некоторой общей логики сначала общего видения социально-психологической реальности, затем - ее “центрального звена”, в качестве которого предстали межличностные отношения, после этого - определенной трактовки межличностных отношений и т. д. (33). А при придирчивом рассмотрении теорий, разработанных в советской психологии - от теории деятельности до стратометрической концепции межличностных отношений (10) - нетрудно разглядеть не только их крупные общеметодологические основания, но и связь с идеологией, проекцию некоторых идеологически желательных формул на психологическую реальность. И вполне закономерно, что такие понятия как, скажем, “зона ближайшего развития” (какое развитие может быть в “зоне” ?) родились именно в нашей идеологической зоне. 
Разумеется, опять следует зафиксировать релятивность различий между тремя типами теорий, каждый из который взаимопроникает с двумя другими, а подчас способен в них эволюционировать, как ориентированная на общую методологию теория Ф. Хайдера постепенно переросла (правда, без участия ее автора) в теорию каузальной атрибуции, отчетливо ориентированную на эмпирию. Тем не менее введение данного основания систематизации тоже позволяет упорядочить многообразие психологических теорий, сведя их к нескольким ключевым типам. Вообще же представляется, что немаловажную задачу систематизации психологических теорий следует решать на основе объединения (но не смешивания) разных оснований, включающих и широту области их значений, и способ обращения со своим предметом, и основной вектор ориентации, и еще ряд параметров. Эта задача ждет своего решения, в данном же контексте следует лишь, зафиксировав как большое разнообразие психологических теорий, так и ограничение этого разнообразия существованием некоторых основных типов, сформулировать утверждение о том, что при всем своем разнообразии, психологические теории имеют достаточно стандартную базовую структуру.
Центр социогуманитарных теорий
Вычленение стандартной структуры психологических и прочих социогуманитарных теорий осложняется, как и любой анализ этих теорий, типовой формой их изложения. Если естественнонаучные теории излагаются четко и компактно и выражаются, например, посредством математических формул, то социогуманитарные - в виде многотомных произведений, в которых собственно теорию нелегко вычленить из сопутствующих ей суждений и размышлений. Однако даже в таком нормативно аморфном контексте стандартная структура психологических теорий прорисовывается вполне различимо. Ее наиболее отчетливо проступающие элементы - центр и периферия, т. е., с одной стороны, некоторые базовые идеи и утверждения, образующие ядро теории, с другой, - вспомогательные по отношению к нему опыт и когнитивные конструкции. 
Следует отметить, что наличие центра и периферии свойственно и естественнонаучным теориям, вследствие чего подобное строение можно считать свойством научных теорий вообще, а все существующие в философской методологии науки представления об их структуре так или иначе отдают должное центр-периферийным отношениям. И. Лакатос, например, выделяет “жесткое ядро” и “защитный пояс” (35), В. С. Степин - “фундаментальную теоретическую схему” и “вспомогательные теоретические схемы” (16), нечто подобное делают и другие исследователи, и в подобных дифференциациях отчетливо проступает центр-периферийная иерархия. Такие представления о структуре научных теорий, выработанные на материале естественнонаучных, преимущественно физических, теорий, в какой-то мере распространимы и на социогуманитарные науки. Но если иерархическое построение в виде центра и подчиненной ему периферии характерно как для естественнонаучных, так и для социогуманитарных теорий, то наполнение и конкретных характер взаимоотношений между этими элементами достаточно специфичны для разных видов наук.
К центральным компонентам психологических теорий можно отнести: а) общий образ психологической реальности, б) центральную категорию, в) соответствующий феномен, г) набор основных понятий, д) систему отношений между ними, которую, пользуясь терминологией В. С. Степина, можно назвать “сеткой отношений” (16), е) базовые утверждения. 
Общий образ психической реальности обычно задается сквозь призму центральной категории теории (психика - это деятельность, психика - это трансформация образов, психика - это поведение, психика - это взаимодействие сознания и бессознательного и т. п.), которая “снята” с соответствующего феномена. Эта сквозная связь очень рельефно представлена, например, в теории деятельности, где она приобретает почти тавтологический характер: центральный феномен этой теории - особым образом понятая деятельность, центральная категория - естественно, тоже деятельность, и она же задает образ психики - как деятельности. Но и в тех случаях, когда, скажем, центральная категория теории и ее центральный феномен не совпадают друг с другом, три выделенных компонента тесно взаимосвязаны. Так, ключевая категория когнитивизма - образ, бихевиоризма - действие, психоанализа - мотив (22), в то время как их центральными феноменами можно считать, соответственно, мышление, поведение и бессознательное, однако ключевая категория задает видение центрального феномена (например, мышления - как трансформации образа) и общую трактовку психологической реальности. Это влияние реализуется и в обратном направлении - от общего представления о психике к вычленению центральной категории, да и вообще в данном случае нельзя обозначить какие-либо однонаправленные векторы воздействия. В то же время иногда последовательность формирования трех описанных компонентов теории прослеживается достаточно четко, как, например, в случае теории каузальной атрибуции, в процессе построения которой сначала был вычленен соответствующий феномен - причинная интерпретация поведения, затем ему было дано имя - каузальная атрибуция, а впоследствии вся социально-психологическая реальность предстала в виде вариантов атрибуции (см.: 2). 
Отношения между образом реальности, центральной категорией и центральным феноменом органичны, но не безоблачны, и подчас их параллельная эволюция может порождать внутренне противоречивые конструкции. Вообще достаточно типовой траекторией развития психологических теорий является поэтапное: а) осознание важности некоторого психологического феномена, б) формирование соответствующей категории, в) оформление видения всей психологической реальности сквозь призму этой категории - своего рода “натягивание” данной категории на всю психологическую реальность, г) утрата категорией в процессе ее “растягивания” первоначально строгой, да и вообще какой-либо предметной отнесенности, размывание связи с соответствующим феноменом. Подобную эволюцию психологических теорий описал еще Л. С. Выготский, объяснив ее так: “путь этот предопределен объективной потребностью в объяснительном принципе, и именно потому, что такой принцип нужен и его нет, отдельные части принципа занимают его место“ (3, с. 309). Осознание Выготским порочности такого пути не уберегло теорию, основы которой он заложил, от повторения пройденного: категория деятельности, довольно-таки искусственно “растянутая” на всю психологическую реальность, явно утратила и свой начальный объяснительный потенциал, и сколь-либо строгую предметную отнесенность, ведь, по словам того же Выготского, когда «объем понятия растет и стремится к бесконечности, по известному логическому закону содержание его столь же стремительно падает до нуля» (там же, с. 308). Э. Г. Юдин, например, продемонстрировал расхождение в этой теории деятельности как феномена и деятельности как объяснительного принципа, а также явную несостоятельность попыток втиснуть в него всю психологическую реальность (17). Деятельность как объяснительный принцип, формирующий образ всей психологической реальности, оказалась совершенно не той деятельностью, которая существует в виде психологических феноменов, а дополненная представлениями о бессубъектной деятельности и т. п., предстала чем-то весьма абстрактным, если не абсурдным. 
Таким образом, центральный феномен теории, ее центральная категория и образ изучаемой реальности, объединенные единой связью, могут вступать в противоречия друг с другом, обострение же этих противоречий может приводить к тому, что теория фактически отмирает и считается живой вследствие чисто социальных обстоятельств, например, нежелания сторонников теории признать исчерпанность ее когнитивных ресурсов.
Наборы основных понятий различных психологических теорий - их категориальные тезаурусы - в значительной мере пересекаются, что естественно, поскольку эти концепции, при всех их различиях и форсированной дистанцированности друг от друга, все же принадлежат к одной дисциплине и оперируют схожими терминами. Так, основные понятия теории деятельности - действие, операция, личность, сознание, мотив, потребность и т. д. - присутствуют и в категориальном аппарате других теорий: действие и потребность занимают видное место в понятийном аппарате бихевиоризма, операция - когнитивизма, сознание и мотив - психоанализа, личность - теорий гуманистической психологии. Очевидны и значительные пересечения понятийных аппаратов этих теорий, в особенности, наиболее близких, относящихся к одной, например, гуманистической, парадигме. Однако следует подчеркнуть, что, хотя понятийные аппараты различных психологических концепций всегда пересекаются, они никогда полностью не совпадают друг с другом, и именно поэтому набор основных понятий можно считать специфическим признаком каждой конкретной теории.
Основные понятия теории всегда подчинены ее центральной категории, и эта подчиненность выражена достаточно отчетливо, имея разнообразные проявления - от частоты употребления соответствующих терминов до определения ключевых категорий на основе центральной. Гораздо труднее прочертить границу тезауруса основных понятий на его другом - “нижнем” - полюсе, вычленив их из множества всех прочих терминов, которыми оперируют сторонники теории. Возможно, критериями для решения этой непростой задачи могут служить, во-первых, опять же частота употребления соответствующих терминов (о которой можно судить как интуитивно, так и на основе строгих процедур контент-анализа), во-вторых, включенность понятий в базовые утверждения теории. Вместе с тем следует признать, что, если центральная категория теории всегда заметно возвышается над ее основным понятиями, то эти понятия не имеют четкой границы с другими терминам данной науки (а иногда и смежных наук), в результате чего построить полный категориальный тезаурус той или иной концепции, как правило, не удается.
Зато всегда можно выделить “верхнюю” часть их понятийного тезауруса, непосредственно примыкающего к центральной категории. Вообще основные понятия теории в большинстве случаев не только подчинены ее центральной категории, но сами организованы в иерархическую структуру, которая, правда, в большинстве случаев выглядит очень нестрогой. Наиболее часто эта структура выстраивается путем вычленения некоторой наиболее важной части равноправных понятий и подчинения им всех остальных. Иногда, но реже, и понятия, входящие в эту наиболее важную часть, ставятся в иерархические отношения, например, путем их определения друг через друга, таких, как “мотив - это предмет потребности” (что делает категорию мотива вторичной по отношению к категориям предмета и потребности). 
Подобные иерархические связи сливаются в “сетку отношений” между основными понятиями. Следует отметить, что далеко не всегда отношения между понятиями фиксируются в четких или вообще каких-либо определениях. Часто они вообще никак не эксплицируются, однако имплицитно присутствуют и могут быть выявлены с помощью специальной методологической рефлексии.
Базовые утверждения теорий в социогуманитарных науках вычленимы тоже не без труда, в чем состоит одно из их главных отличий от естественнонаучных теорий. Впрочем, в данном плане социогуманитарные теории можно разделить на два типа, к одному из которых принадлежат теории традиционного - аморфного - вида, которые очень трудно свести к ограниченному набору строгих утверждений, в результате чего они даже их адептами часто понимаются по-разному, ко второму - более современные концепции, авторы которых стремятся формулировать их в виде ограниченного набора четких постулатов. Пример теорий первого типа - все та же теория деятельности, примеры концепций второго типа - сформулированные в американской психологии с американской конкретностью теории каузальной атрибуции и справедливости. Причем в основе последней лежит понятие справедливого обмена, выраженное математической формулой: 
 I1 I2
— = — , 
 O1 O2 
где О1 и О2 - результаты, достигаемые участникам взаимодействия, I1 и I2 - их вклады (и, соответственно, в качестве справедливого трактуется взаимодействие, результаты участников которого пропорциональны их вкладам). 
Но все же значительно чаще психологические, как и все прочие социогуманитарные теории формулируются в аморфном виде, в результате чего их базовые утверждения трактуются не однозначно. В тех же случаях, когда данные утверждения формулируются четко и однозначно, они обычно звучат как весьма тривиальные констатации, подобно одному из базовых постулатов теории справедливости: люди всегда стремятся к максимизации своих выигрышей (18). Кажущаяся тривиальность подобных утверждений навлекает на них критику за то, что они лишь обобщают обыденный опыт, а не выражают научное знание, а это подрывает и репутацию соответствующих теорий в качестве собственно научных. На самом же деле базовые утверждения гуманитарных теорий выполняют очень важную и вполне научную роль, точнее, набор ролей: они развивают и систематизируют образ психической реальности, заданный центральной категорией, генерализуют содержащийся в ней объяснительный импульс и т. д. 
3. Периферическая область 
Периферическую область психологических теорий можно разделить на два компонента: а) собственно теоретический, б) эмпирический. Теоретический компонент “периферии” включает вспомогательные утверждения теории и систему их аргументации, эмпирическая - подкрепляющий теорию эмпирический или обыденный опыт. 
Вспомогательные утверждения теорий в социогуманитарных науках соотносимы с тем, что В. С. Степин, говоря о точных науках, называет “частными теоретическими схемами”, отмечая, что “последние конкретизируют фундаментальную теоретическую схему применительно к ситуациям различных задач и обеспечивают переход от анализа общих характеристик исследуемой реальности и ее фундаментальных законов к рассмотрению отдельных конкретных типов взаимодействия, в которых в специфической форме проявляются указанные законы” (16, с. 126). Однако специфика социогуманитарных дисциплин побуждает к существенной корректировке данного понятия, о необходимости которой пишет тот же автор: “разумеется, применение уже развитых методологических схем в новой области предполагает их корректировку, а часто достаточно радикальное изменение соответственно специфике той или иной научной дисциплины” (там же, с. 305). Вспомогательные утверждения теорий в социогуманитарных науках отличаются от частных теоретических схем точных наук прежде всего своей аморфностью и недостаточной упорядоченностью, которые, во-первых, не позволяют говорить об этом малоупорядоченном множестве общих утверждений как о четких схемах (а, стало быть, диктуют необходимость корректировки соответствующего понятия), во-вторых, делают их вычленение еще более сложным, чем вычленение базовых утверждений. Кроме того, в гуманитарных дисциплинах вспомогательные утверждения теорий связаны с их базовыми утверждениями отношениями не столько логической, сколько терминологической дедуктивности, объединены в основном терминами, а не содержанием. В типовом случае они охватывают всю совокупность утверждений общетеоретического характера, которые автор теории - индивидуальный или коллективный - формулирует в процессе ее построения. В то же время некоторые из таких утверждений могут постепенно, путем накопления их повторений, отливаться в достаточно стабильную и монолитную часть теории. Например, одно из излюбленных утверждений советских социальных психологов о том, что все социально-психологические процессы существуют и эволюционируют только в контексте совместной деятельности, можно считать одним из базовых утверждений теории деятельности, выросшим из ее вспомогательного утверждения (5).
Эмпирический компонент периферии социогуманитарных теорий в общем сопоставим с тем эмпирическим опытом, на который опираются естественнонаучные теории, и который прочно ассоциируется с ними, как, например, эксперимент Майкельсона-Морли с теорией относительности. Однако эмпирическая периферия социогуманитарных концепций куда более широка, отношения с ней их ядерной - центральной - части более сложны и разноплановы, а все разнообразие психологической эмпирии с позиций каждой конкретной теории делится на две части - на а) “свою” и б) “чужую” эмпирию. 
Каждая из этих частей эмпирической периферии, в свою очередь, тоже делится надвое. “Своя” эмпирия – во-первых, на тот эмпирический опыт, на который опираются базовые и вспомогательные утверждения теории и которыми подкреплены, т. е. ее своего рода “опорную” эмпирию, во-вторых, на результаты эмпирических исследований, выполненных на основе данной теории, и выявленные в этих исследованиях феномены - эмпирию “надстроечную”. Вторая часть “своей” эмпирии по объему существенно превосходит первую, поскольку практически каждая психологическая теория порождает целое направление эмпирических исследований, которое подчас разрастается настолько, что теория “не поспевает” за ним, т. е. оказывается неспособной обобщить полученные данные. Эта часть “своей” эмпирии, конечно, может использоваться (и используется) для выполнения той функции, которую выполняет первая часть - подтверждения теории, для чего, естественно, имеются все предпосылки, поскольку результаты эмпирических исследований, направленных на подтверждение теории, обычно интерпретируются на ее же основе, - хорошо известная и в естественных науках ситуация теоретико-эмпирического “круга”. Но все же их основная функция другая - экспансия теории, ее распространение на все более широкую область эмпирических феноменов, что в гуманитарном сообществе эквивалентно укреплению позиций теории и рассматривается как аналог ее развития. А как только экспансия теории заканчивается, начинается ее стагнация, вскоре переходящая в деградацию, выражающуюся в значительном уменьшении количества сторонников, выполненных на ее основе эмпирических исследований и т. д. Т. е. когда теория не растет, подпитываясь все новым эмпирическим опытом, она постепенно если и не умирает, то начинает забываться, предается забвению, но если она, напротив, “съедает” слишком много, утрачивая свои первоначальные объяснительный потенциал и предметную отнесенность, ее ожидает та же участь. 
К “чужой” для теории эмпирии относятся феномены и результаты эмпирических исследований, выявленные и полученные на основе других концепций. Она может быть разделена на, во-первых, релевантную, во-вторых, иррелевантную эмпирию. 
Релевантная эмпирия - это результаты эмпирических исследований, полученные в рамках других концепций, но “задевающие” данную теорию, находящиеся в области ее “жизненных интересов”. Наиболее радикальный, хотя и редкий в реальности случай ее формирования - это получение в русле других концепций данных, которые могут поколебать позиции данной теории, противореча ее базовым утверждениям. Ни активно развивающаяся теория, находящаяся в стадии своего рода теоретической “пассионарности”, ни стагнирующая и поэтому вынужденная постоянно защищаться от “пассионирующих”, не может этот опыт проигнорировать, особенно если ее соперница заостряет его. Его надо либо “отбить”, либо ассимилировать, переинтерпретировав выгодным для себя образом. Типовые приемы для этого - в общем те же, что и в естественных науках, хотя и с большим удельным весом чисто социальных и идеологических инструментов.
Но все же чаще эмпирически установленные факты попадают в сферу релевантной для теории эмпирии не потому, что опасны, а потому, что интересны для нее, представляя собой эмпирический материал, который потенциально может быть использован для ее экспансии и укрепления ее позиций. “Чужая” эмпирия активно ассимилируется теорией и в тех случаях, когда ей не хватает “своей”, собственной эмпирии, например, в условиях, когда национальная наука по тем ли иным причинам развивается преимущественно в теоретическом, а не в эмпирическом русле. Скажем, советские психологические теории на первом этапе своего развития, когда собственной эмпирии им явно не хватало, активно использовали факты и феномены, выявленные зарубежными психологами - в рамках концепций бихевиоризма, когнитивизма и психоанализа. Т. е., как правило, теория переинтерпретирует и ассимилирует “чужую” эмпирию не в защитных целях, а ради удовлетворения постоянной потребности в эмпирической подпитке, аналогичной потребности живых организмов в питании.
Случаются и ситуации, когда теория не просто подпитывается “чужой” эмпирией, но и имеет ее первоначальным источником своего питания, вырастая из ее переинтерпретации. Так, например, концепция Д. Бема, утверждающая, что установки “выводятся” нами из наблюдения за своим поведением, а также дополняющая ее очень популярная парадигма “ложной обратной связи”, возникла в результате переинтерпретации Д. Бемом - бихевиористом по происхождению - результатов эмпирических исследований, выполненных в русле когнитивистской теории когнитивного диссонанса (26). Далее эта теория породила “свою”, и очень обильную, эмпирию, но ассимиляция “чужой” эмпирии прочно запечатлелось в ее родословной. 
Иррелевантная для теории “чужая” эмпирия - это эмпирические данные и феномены, выявленные в русле других концепций и не входящие в зону ее “жизненных интересов”. Иррелевантность основной части “чужой” эмпирии служит оборотной стороной наличия у каждой теории “своей” эмпирии. Эта эмпирия порождена данной теорией, получена в результате исследования важных именно для нее проблем, описана в ее категориях, проинтерпретрована на ее основе и часто вообще не имеет смысла вне ее рамок. Соответственно для других теорий она иррелевантна, т. е. не вписывается в их смысловое поле, неинтересна, незначима и вообще как бы не существует. Подобная ситуация встречается и в естественных науках - при сосуществовании несоизмеримых парадигм, но все же она характерна прежде всего для наук социогуманитарных, являясь результатом их разобщенности на “государства в государстве”, каждое из которых живет по собственным законам, включая правила получения, интерпретации и верификации эмпирических данных. Иногда, правда, игнорирование “чужой” феноменологии проистекает не из ее иррелевантности, а, напротив, из высокой релевантности и нежелательности, т. е. из отрицательной релевантности, как в случае Галилея, противники которого попросту отказывались смотреть в изобретенный ими телескоп, или Б. Ф. Скиннера, который с гордостью признавался в том, что не читает журналы, публикующие неудобные для бихевиористов данные. Однако в социогуманитарных науках иррелевантность “чужой” эмпирии значительно чаще не имеет под собой скрытой отрицательной релевантности, а означает ее существование в совершенно ином смысловом поле - как разговор на незнакомом нам языке, который обычно воспринимается нами как шум. 
4. Скрытая область теорий
Структуру социогуманитарных теорий можно было бы описать как состоящую из центра и периферии, которые включают описанные компоненты и ими исчерпываются, если бы в методологической рефлексии науки не существовало традиции, заложенной работами М. Полани и др. (12). Но подобно тому, как в структуре любого формализованного знания имплицитно присутствует некое неформализуемое, неявное знание, причем их пропорция обычно оценивается в соотношении 1:10 (29), любая научная теория, в особенности социогуманитарная, тоже всегда включает некоторый неявный компонент. Этот компонент можно условно назвать скрытой или неявной областью теории, имея в виду, что она эксплицируется лишь путем специально организованной рефлексии, а в официальной жизни теории практически всегда остается за кадром.
Описанное М. Полани личностное знание нередко трактуется таким образом, будто оно играет важную роль в процессе построения научных теорий, но утрачивают ее, когда данный процесс заканчивается, оставаясь вне готовых форм научного знания, таких, как теории. Если бы это было верно, то научные концепции во всех случаях представляли бы собой четко очерченные, полностью формализованные и абсолютно однозначно воспринимаемые когнитивные конструкции. Однако в действительно едва ли найдутся хотя бы два человека, которые абсолютно одинаково понимали бы, скажем, теорию деятельности, и именно в расхождении способов ее понимания (и развития) коренится основная причина противостояния двух школ - последователей А. Н. Леонтьева и последователей С. Л. Рубинштейна - в отечественной психологии. Любая теория, в особенности социогуманитарная, включает в себя множество неявных смыслов и имплицитных утверждений, понимание которых всегда индивидуально и осуществляется на уровне личностного знания, что и порождает главную причину расхождения смысловых полей при восприятии теорий. 
Таким образом, личностное знание не только играет важнейшую роль в процессе построения научных теорий, но и составляет существенную часть самих теорий, а также образует неизбежных фон их восприятия. Вместе с тем скрытая область научных теорий заполнена не только этим знанием. Вот, например, как их характеризует Р. Герох, внесший признанный вклад в развитие теории относительности: “с моей точки зрения, теории состоят из неисчислимого количества идей, аргументов, предчувствий, неопределенных ощущений, ценностных суждений, и так далее, объединенных в своеобразный лабиринт. Именно это скопление называется “теорией” (32, p. 183). В данной характеристике не только оттенена роль неформализуемых элементов теории, но и обозначено, что они не сводятся только к знанию, включая и компоненты, которые собственно знаниевыми, да и вообще когнитивными назвать нельзя. 
Здесь уместно напомнить о том, что все ключевые методологические установки, заложившие основания науки Нового Времени, - рационализм, прагматизм и др., как и любые социальные установки, имели не только когнитивный, но также эмоциональный и поведенческий компоненты (об этом см.: 20). Например, рационализм проистекал из стремления подчинить стихию чувств господству разума (4; 6), т. е. был не только системой идей, но и выражал определенные желания, представлял собой сгусток коллективных эмоций, а длительное господство рационализма и эмпиризма в западной культуре было бы невозможным без соответствующей эмоциональной основы и закрепления в поведенческих образцах. То же самое можно сказать и о любой методологии, например, о позитивизме, которая, как система исследовательских установок, имеет не только когнитивную, но также эмоциональную и поведенческую составляющие, что делает отнюдь не абстрактными метафорами такие понятия, как, например, “методологические эмоции” (21). А, поскольку в любой теории запечатлена соответствующая методология, то ее не-когнитивные компоненты становятся и составным частями соответствующих концепций, в результате чего их неформальная часть формируется не только личностным знанием, но также эмоциями и образцами поведения, всегда имеющими личностную окраску.
В принципе это утверждение хотя и звучит несколько необычно, но выражает неэксплицированную очевидность и даже тривиальность для философской методологии науки, вытекающую из логики ее ключевых понятий. Так, любая психологическая теория задает определенную исследовательскую традицию, исследовательская же традиция, в трактовке этого понятия Л. Лауданом и его последователями, явно не сводится только к ее когнитивному содержанию (36). То же самое можно сказать о парадигмах и других “единицах” развития науки, теснейшим образом сопряженным с научными теориями. Все они являются органическим единством а) знания - явного и неявного, б) эмоционально закрепленных мотивов и намерений, в) поведенческих образцов, т. е. основных компонентов социальной установки.
И все же, при достаточной универсальности подобной структуры научных теорий, их эмоциональная составляющая наиболее выражена в социогуманитарных науках. И дело даже не в тесной связи последних с идеологией, в результате которой в утверждениях теории подчас бывают запечатлены определенные идеологические стремления (пример марксизма слишком тривиален), а в том, что в состав любой социогуманитарной теории имплицитно входит некоторый эмоциально-личностный опыт ее автора. Именно поэтому, как подчеркивает Дж. Ричардс, все психологические теории в значительной мере выражают личностно-психологические особенности их авторов (39), что продемонстрировано психобиографами на примере У. Джемса (27), Дж. Салливена (38), многих других авторов психологических теорий и, естественно, самого основателя психобиографического жанра - З. Фрейда (см.: 8). Психологические теории предстают как генерализованные на других людей экспликации внутреннего мира их авторов и их собственных психологических проблем. В частности, многочисленные психобиографии З. Фрейда и его личные признания демонстрируют, как остро он переживал, скажем, страх перед кастрацией или Эдипов комплекс, не оставляя сомнений в том, что введение соответствующих понятий было проекцией его личных психологических трудностей, а соответствующие метафоры были почерпнуты из той специфической культуры, в которой он сформировался. В общем вывод о том, что в состав психологических теорий входит не только личностное знание, но и личностные переживания автора, и именно из рефлексии над переживаниями эти теории зарождаются, звучит как вполне банальное обобщение опыта психологической науки.
Понятие о неявной области научных теорий нуждается в расширении и в другую сторону: эта область не только, помимо личностного знания, включает личностные переживания и образцы поведения, но охватывает также знание, переживания и образцы поведения надличностные. Отметим здесь, что, если в философской методологии науки неявное знание в основном ассоциируется с личностным, то в социологии науки - в работах Д. Блура, Б. Барнса, Д. Маккензи и др. - акцент делается на том, что научное знание, в том числе и естественнонаучное, “конструируется в стенах лабораторий”, являясь выражением исследовательских традиций, идей и смыслов, специфических для каждой научной группы (14). Это позволяет говорить о специфическом групповом знании (1), так же принципиально неформализуемом, как и личностное знание, но к последнему не сводимом. Групповое знание тоже входит в состав неформализуемой составляющей научной теории, а его удельный вес особенно велик в тех случаях, когда теория коллективно разрабатывается (что случается очень редко) или коллективно развивается (что бывает почти всегда). В результате формируются некие коллективные тезаурусы понимания теорий, ответственные, в частности, за то, что сторонники концепций всегда понимают их не так, как противники, или за то, что одна и та же теория понимается и развивается по-разному различными школами. 
При этом также возникают соответствующие эмоции и формируются образцы поведения, которые, как исследовательские традиции, чаще носят не столько индивидуальный, сколько коллективный характер. Причем его имеют не только такие эмоции, как, скажем, эмоциональная привязанность к “своей” теории (похожая, как в описанном выше примере, на чувства к любимой девушке), героическая решимость защищать ее при любых обстоятельствах, своеобразная идентификация с нею (30), не слишком ласковые чувства к ее противникам, в общем-то внешние по отношению к самой теории, но ощущения и чувства, составляющие ее внутреннюю ткань. Так, один из аргументов когнитивистов в упомянутом выше споре с бихевиористами состоял в том, что можно “физически ощущать” первичность установок по отношению к поведению, хотя в логике этого спора было неясно, что именно первично - само это “ощущение”, даже если оно действительно возникает, или желание подтвердить свою теорию путем вызывания у себя соответствующего ощущения (кстати, вторая возможность органичнее вписалась бы в логику когнитивизма, ибо означала бы первичность установки). 
Таким образом, в неявной области социогуманитарных теорий можно уловить а) личностный и б) групповой компоненты, в свою очередь разделив каждый из них на когнитивную, эмоциональную и поведенческую части. Разумеется, и существование этой области, и ее ключевые компоненты не служат привилегией социогуманитарных наук. Многочисленные упоминания обо всем этом можно найти и в работах методологов науки, относящихся к естествознанию. Однако, во-первых, сама область неявного знания в социогуманитарных теориях существенно шире, во-вторых, удельный вес ее эмоционального компонента заметно выше, чем в естественнаучных теориях. И именно данные обстоятельства делают теории в социогуманитарных науках намного более аморфными, мало определенными и допускающими различные понимания.
Дабы структура социогуманитарных теорий, описанная в настоящей статье, тоже не предстала в аморфном и мало определенном виде, характерном для самих этих теорий, ее целесообразно отобразить в виде схемы, которая, хочется надеется, если и не устранит, то, по крайней мере, сведет к минимуму индивидуальные и групповые вариации ее понимания. 
 
Схема 1. Структура социогуманитарных теорий
Области теории	Центральная	Периферическая	Скрытая	
 	Образ реальности	 	 	 	Личностное знание	
 	Центральная категория	Теоретическая	Вспомогательные утверждения	Личностный	Личностные эмоции	
Компоненты	Центральный феномен	 	 	 	 	Личностные образцы поведения	
 	Базовые категории	 	“Своя”	Опорная	 	Групповое знание	
 	“Сетка отношений”	Эмпирическая	 	Надстроечная	Групповой	Коллективные эмоции	
 	Базовые утверждения	 	“Чужая”	Релевантная	 	Групповые образцы поведения	
 	 	 	 	Иррелевантная	 	 	

 
27. Проблема интерпретации в психологии.
Интерпретация результатов экспериментального исследования психики 
 
• понятие об интерпретации результатов эксперимента 
• составные интерпретации экспериментальных результатов 
• особенности обработки результатов экспериментального исследования в психологии • типы объяснения результатов психологического исследования 
• проблема обобщения результатов исследования 
• типичные ошибки обобщения экспериментальных данных. 
 
Под интерпретацией понимают совокупность значений (смыслов), которые приписываются определенным чином разным данным. Итак, интерпретировать экспериментальные данные означает предоставить определенный смысл полученным в исследовании результатам. 
 
Выделяют такие уровне интерпретации данных экспериментального исследования психики: 
 
• содержательный, который предусматривает качественный анализ совокупности эмпирических объектов (например, участников малой группы) и отношений между ними (например, межличностных взаимоотношений), построение модели реальности (например, социометрическую) 

• формальный, который состоит в количественном анализе совокупности результатов измерений, когда каждому объекту приписывается определенный формальный символ ( как правило, число) таким образом, чтобы связи между элементами системы отображали соответствующие отношения между эмпирическими объектами (например, количество выборов в группе определенного ее члена соотносится с его статусом в этой группе). 
 
Интерпретация результатов экспериментального исследования предусматривает оценку правильности принятия решения об экспериментальном эффекте прежде всего на основе соображений относительно достоверности статистического решения, вероятности ошибок 1-го и 2-го рода, а также относительно особенностей перехода между разными уровнями гипотез: статистических и экспериментальных, экспериментальных и теоретических. При этом важно сопоставить вероятность основного и конкурирующих психологических объяснений фактов, которые были получены в эксперименте. 
 
Необходимыми есть также соображения относительно допустимых уровней обобщения в психологической реальности, которая исследовалась в эксперименте, возможности переноса выявленного эффекта на другие ситуации, популяции и т.п. Часто это также решение вопроса о соотношении случайного и закономерного относительно данной сферы психической реальности. Кроме того, необходимым есть соотнесения обоснованности сделанных обобщений с другими теоретическими позициями или “здоровым толком”, с другими интерпретациями, которые можно предположить, имея на внимании асимметрию выводов относительно истинности обобщенных утверждений.
 
Итак, составляющими интерпретационного этапа экспериментального исследования в психологии есть обработка данных, их объяснение и обобщение.
 
Обработка данных в целому направлена на переведение “сырых” данных в значащие результаты, поиск основных параметров распределения данных — показателей центральной тенденции (моды, медианы, среднего арифметического и т.п.) и дисперсии значений вокруг этой центральной тенденции. Первым шагом обработки есть упорядочения данных, то есть их классификация и группирования через табулирование (составление таблиц, в которых результаты разбитые по группам “сырых” значений, частот или процентов), геометрическое изображение зависимостей между сменными (построение полигонов частот, гистограм, графиков, графов, диаграмм и т.п.). Дальше, как правило, проводится статистическая обработка данных.
 
В частности, в функциональных экспериментах на основе графического изображения данных проводится поиск закона, который связывает зависимую и независимую сменные: в = (х), (как, например, закон Вебера — Фехнера, что связывает интенсивность раздражителя и силу ощущения). Кроме того, осуществляется поиск значащих отличий с целью вывода о невозможности принятия или отклонение статистической нуль-гипотезы или установление наличия и интенсивности связи между сменными. За необходимости проводится факторный, кластерний, дисперсионный анализ и т.п.. 
 
Объяснение экспериментальных результатов состоит в каждом конкретном случае в определении возможности характеристики установленного типа отношений как частичного случая уже известного закона. То есть при объяснении исследователь ориентированный на поиск более широкой системы связей, в которую можно приобщить экспериментальные факты. 
 
Вообще распознают такие схемы объяснений: 
 
• дедуктивная схема, по которой то, что объясняется, представляет собой логическое следствие определенных объяснительных ссылок 
• вероятностная схема, за которой то, что объясняется, хотя и не вытекает формально с объяснительного, но представляет вероятным за определенных значений объяснительных посылок 
• функциональное объяснение через освещение функции, которую играет то, что объясняется, в сложной системе действительности 
• генетическое объяснение через вывод характерных свойств и особенности того, что объясняется, как результата его предыдущих этапов. 
 
Детально проблема объяснения в психологии рассмотрена Ж. Пиаже, который отмечает такие признаки причинного объяснения, как возможность дедуктивного вывода и соответствие этой логической связи определенному “реально существующему” связи. 
 
Исходя из этого, Ж. Пиаже выделяет три фазы объяснения экспериментальных результатов, которые были получены в “истинному” (лабораторному) эксперименте: 
 
1) установление общих фактов или законов, констатация определенной зависимости вывод о ее виде 

2) дедуктивный вывод следствия по причине (формально-логический подход), когда данный закон виводится с других, что его объясняют 
 
3) содержательный подход, то есть построение реальной модели (“субстрата” дедукции), или, иначе говоря, реальности, на которую распространяется дедукция, которая дает возможность понять, как окажется установленная закономерность в реальных фактах при этом субстратом может выступать поведение личности, группа, общество в целом. 
 
Для экспериментов, которые проводятся с практическими целями, логика объяснения иногда упрощается. В этом случае установленные психологические закономерности непосредственно соотносят с их проявлениями в реальной деятельности. Например, в случае проверки гипотезы о большей эффективности нового метода обучения сравнительно с традиционными получение соответствующим данным в эксперименте прямо интерпретируется как доведения того, что новый метод обучения есть “лучшим”, чем традиционные. 
 
Существует много форм психологического объяснения вследствие существования разных моделей психической реальности, среди которых выделяют: 
 
• психофизиологический редукционизм, когда даже для сложных психических проявлений хотят отыскать психофизиологические механизмы, как, например, Г. Айзенк, который виокремлени им базовые характеристики типов личности — “интроверсию — экстраверсию” связывает с уровнями кирковой активности, а “стабильность — нейротизм” — с силой реакции автономной нервной системы особое внимание при этом обращается к лимбичной системы, которая, по мнению ученого, влияет на мотивацию и эмоциональное поведение 

• психологический редукционизм, то есть объяснение действий через возведение их до одного и того же причинного неизменного принципа, например, в рамках фрейдизма активность человека объясняется через перемещение психической энергии либидо из органической деятельности на собственную (нарцисизм) и на других людей 

• социологическое возведение, когда психическое развитие трактуется как результат взаимодействия в ходе социального жизни ( как, скажем, в социометрии Дж. Мореный) 

• непсихологическое возведение — физикалистське, когда психические феномены сравниваются с физическими структурами (например, теория поля К. Левина), или органическое, когда психологические явления сводятся к физиологическим реакциям (например, ассоциации как элементарный психологический механизм сводятся к условным рефлексам) 

• конструктивистские типы объяснения, с помощью которых, не возводя к простому, строят конструкции в области поведения или психической реальности, в частности объяснение генетического типа, представленное в теории Ж. Пиаже, в которой формирование определенных систем психических операций и, соответственно, разных уровней интеллекта объясняется через необходимость уравновешения процессов ассимиляции и аккомодации, то есть компенсацию внешних нарушений равновесия под влиянием среды путем их преобразования. 
 
Можно также выделить историко-генетический подход до объяснение экспериментальных фактов исследование психики, предложенный Л. Выготским, который ввел новый объяснительный конструкт — “зона ближайшего развития”. Здесь, как уже отмечалось раньше, речь идет об опосредствованном характере высших психических функций, при этом “опосередкованисть” предусматривает становление “ психологических орудий” как стимулов-средств, сначала связанных со взаимодействием с партнером в ситуации общения, а потом звернутих субъектом на себя как средство управления собственной психикой. 
 
Такое понимание психической реальности задало новые теоретические схемы объяснений, в частности относительно дияльнисного опосредствование психики (О. Леонтьев, П. Гальперин, О. Запорожец, Д. Ельконин, В. Давыдов). В отечественной психологии объяснения происходит на основе генетико-моделирующего подхода, согласно которому интерпретация експерименталь их данных относительно закономерностей психического развития рассматривается как необходимое логическое следствие присвоения субъектом образов построения высших психических функций в процессе преобразования им определенного содержания при этом образа преобразования выступают психологическими механизмами предметной деятельности субъекта. 
 
В последнее время развивается также вчинковий подход как объяснительная модель психического развития личности и соответствующих экспериментальных фактов, которые получаются во время исследования данного процесса. 
 
Все эти подходы раскрывают разные типы возможных соображений относительно природы психической реальности, толкование содержания установленных экспериментальных данных. Формальный аспект объяснения предусматривает оценку пригодности гипотезы, которая проверяется в эксперименте, на основе соотнесения полученного эмпирического результата и оценки валидности реализованных форм экспериментального контроля.
 
Дело в том, что если в исследовании был полученный ожидаемый в экспериментальной гипотезе эффект, это не позволяет автоматически принять экспериментальную гипотезу или отклонить контргипотезу. В первом случае (А) полагает, что экспериментальная гипотеза выдержала проверку и принимается. Однако, учитывая принципы фальсификации и верификации и в связи с этим асимметрию экспериментальных выводов, в этом случае утверждается, что полученные данные не противоречат сформулированной экспериментальной гипотезе и, соответственно, теории, которую она проверяла. 
 
Самую же теорию нельзя считать окончательно доказанной, равно как и считать правильным за предлагаемый ею тип объяснения. В этом понимании любая гипотеза всегда открыта для проверки. Во второму случая (В) эксперимент необходимо признать неудачным и в повторных экспериментах попробовать решить проблему адекватной организации сбора эмпирических данных и, соответственно, достижение высокой внутренней валидности. В третьем случае (С) определенная возможность в пользу контргипотези и, итак, отклонение экспериментальной гипотезы. Отклонение теории, которую репрезентовала данная гипотеза, в этом случае возможное только при условии накопления соответствующих фактов в ряде экспериментов. Последний случай (D), по мнению Т. Корниловой, свидетельствует не столько о качестве теоретического знания, которое проверялось в эксперименте, сколько о низком уровне квалификации исследователя. 
 
Заключительным моментом интерпретации является обобщения экспериментальных данных, которое состоит в выявлении объектов и условий действительности, на которые можно распространить результаты эксперимента.
 
Разновидностями обобщения есть: 
 
• обобщение ситуации или условий исследования — простанственно-временных, условий деятельности исследуемого, особенностей экспериментального задачи и т.п., которое возможно, когда те самые зависимые сменные изучаются в разных ситуациях когда исследователь варьирует соответствующие приложению сменный с целью установить инвариантность экспериментальных результатов 

• обобщение ответа — зависимой сменной возможное, если изучаются разные ее проявления разными экспериментаторами с целью выявления влияния этих проявлений на результаты исследования

• обобщение на уровне объекта исследования (личности и группы) возможное при условии репрезентативности выборки при этом ограничениями выступают биологические характеристики (конституциональные особенности, состояние здоровья, пол, возраст, раса и т.п.) и социокультурные характеристики (отличия культуры, этнопсихологические особенности) возможность преодоления этих ограничений рассматривается соответственно в диференциально-психологических и кроскультурних исследованиях 

• обобщение отношений из частичной связи между конкретными фактами (например, звонок — выделение слюны) к генерализованого обобщение всех видов подобного поведения (условный рефлекс как связь между любыми независимыми друг от друга стимулами). В целому существуют две основных стратегии исследований, которые позволяют обобщить данные. Это, во-первых, индукция на основе повторения експе рименту на других рандомизованих виборках и, во-вторых, повторение эксперимента с ограничением обобщения за счет введения дополнительных сменных. 
 
Выделяют ошибки обобщения, которые основываются на неправильных статистических решениях ( ошибки первого и второго рода при вероятности принятия нуль-гипотезы), на неправильных выводах о влиянии независимой сменной через неучет существенных дополнительных сменных или ошибок в понимании соотношения теоретического утверждения и эмпирического высказывания в экспериментальной гипотезе (когда факты в пользу экспериментальной гипотезы в отдельном эксперименте трактуются как подтверждения теоретических утверждений в целом).
 
Ошибки обобщения возможные также через уступку логики соображений содержательно необоснованным критериям, которая оказывается, в частности: 
 
• в “выпадении” отдельных звеньев в причинном поясненни, например, при проведении анализа взаимосвязи между агрессивностью и просмотром телевизионных передач часто делают неправомерный вывод, который именно просмотр агрессивных передач послужил причиной агрессивную поведения, хотя могло быть и так, что агрессивные люди были просто ориентированные именно на просмотр соответствующих передач 
 
• в неправомерном выделении основной причины, связанной с желанием исследователя обязательно представить каузальное объяснение, когда основным и исчерпывающим полагает второстепенный факт, например, в выводах о взаимосвязи между уровнем интеллекта и уровнем образования те факторы, которые обусловливают обучение ребенку в привилегированном учебном заведении (социальное положение семьи, этическая принадлежности и др.) могут то выдвигаться на первые позиции, то занимать место второстепенных сравнительно с теми, что рассматривает другой исследователь ( скажем, уровень интеллекта родителей, креативность и т.п.) 
 
• в замене одного высказывания другим, когда по мнению исследователя одна фиксированная ситуация вызывает другую и сообщается только последняя например, при анализе ответов опитувальника делается вывод “исследуемый делает так”, в то время как за ответами опитувальника можно только утверждать, что “исследуемый считает, что делает так” (в этом случае часто не учитывается эффект “социальной желательности” ответа) 
 
• в ошибке ценностных суждений, когда истинность соображений отождествляется с их актуальностью, например, делается вывод не относительно того, что получено, а относительно того, насколько результаты ценные в контексте социального запроса (скажем, “метод обучения плохой, поскольку направленный на воспитание интеллектуальной элиты, а нам нужно развивать всех”) 
 
• в редукционизме выводов, подмене психологических понятий непсихологическими или поиск объяснений определенного числа разных явлений возведением их только до одного из типов объяснения, не учитывая их относительного характера и возможности альтернативных объяснений 
 
• в неправомерной апелляции к научному авторитету или к факту, который полагает общепринятым, но не прошел эмпирической проверки в научном исследовании (когда личный авторитет исследователя есть таким большим, что кажется необязательным доведение его суждений на эмпирическом уровне).
28. Проблема деятельности в психологии.
Деятельность — это процесс активного отношения человека к действительности в ходе которого происходит достижение субъектом поставленных ранее целей, удовлетворение разнообразных потребностей и освоение общественного опыта. В деятельности проявляются, а также, согласно С. Л. Рубинштейну, формируются и развиваются человек и его психика. Введение категории деятельности в психологию изменило представление о психическом как уникальном, специфическом явлении, имеющем статус эпифеномена. Анализ деятельности и особенностей ее влияния на психику позволил по-иному подойти к вопросам исследования психического. Последнее стало рассматриваться и как результат (психический образ, умение, состояние, чувство и др.), и как процесс. 
По мнению С. Л. Рубинштейна, психическое объективно существует прежде всего как процесс — живой, предельно динамичный, пластичный и гибкий, непрерывный, никогда изначально полностью не заданный и является таковым потому, что оно всегда формируется только в ходе непрерывно изменяющегося взаимодействия индивида с внешним миром, и следовательно, само непрерывно изменяется и развивается более полно отражая эту динамичность окружающей действительности и тем самым участвуя в регуляции всех действий, поступков и т. д.
При определении деятельности как объекта психологического исследования были раскрыты аспекты изучения психики: процессуальный аспект (психическое анализируется с точки зрения динамики), исторический аспект (позволяет исследовать психическое с точки зрения законов и закономерностей его развития), структурно-функциональный аспект (определяет возможности анализа психического как сложной многоуровневой системы, выполняющей определенные функции).
Процессуальный, исторический и структурно-функциональный аспекты учитываются при изучении влияния различных видов деятельности на психическое развитие человека.
Игра — особый вид деятельности, в котором исторически закрепились типичные способы действия и взаимодействия людей; включение ребенка в игровую деятельность обеспечивает возможность овладения общественным опытом, накопленным человечеством, а также когнитивное, личностное и нравственное развитие ребенка. Особое значение имеет ролевая игра, в процессе которой ребенок принимает на себя роли взрослых и действует с предметами в соответствии с приписанными значениями. Механизм усвоения социальных ролей через ролевые игры обеспечивает возможность социализации личности, а также развития ее мотивационно-потребностной сферы. Анализ игровой деятельности осуществлен в работах Л. С. Выготского, А. Н. Леонтьева, Д. Б. Эльконина и др.
Учебная деятельность — способ усвоения предметных и познавательных действий, в основе которого лежат механизмы преобразования усваиваемого материала, выделения базовых отношений между предметными условиями ситуации в целях решения типичных задач в измененных условиях, обобщения принципа решения, моделирования процесса решения задачи и контроля за ним. Как и любой вид деятельности, учебная деятельность имеет уровневое строение и состоит из отдельных компонентов — действий, операций, условий, потребностей, мотивов, задач. 
• Деятельность — процесс активного отношения человека к действительности, в ходе которого происходит достижение субъектом поставленных ранее целей,удовлетворение разнообразных потребностей и освоение общественного опыта.
Специфическое соотношение компонентов учебной деятельности определяет ее индивидуальный характер. Проблема учебной деятельности, ее строения, развития и влияния на психическое развитие личности была поставлена и исследована Д. Б. Элькониным, П. Я. Гальпериным, В. В. Давыдовым и продолжает изучаться В. В. Рубцовым и сотрудниками Психологического института РАО.
Трудовая деятельность — процесс активного изменения предметов природы, материальной и духовной жизни общества в целях удовлетворения потребностей человека и создания различных ценностей. Предметом психологического изучения трудовой деятельности выступают психические процессы, факторы, состояния, которые побуждают, программируют и регулируют трудовую активность человека, а также его личностные свойства. Последние определяют специфику дея-тельности и одновременно изменяются в ней. Трудовая деятельность в целом и ее отдельные аспекты в частности стали предметом анализа для С. Л. Рубинштейна, А. Н. Леонтьева, Д. А. Ошанина, К. К. Платонова, О. А. Конопкина, В. Д. Шадрикова и др.
Досуг — один из видов деятельности, направленный на удовлетворение потребности в отдыхе, развлечениях, познании и творчестве. Досуг обеспечивает развитие личностных, познавательных, нравственных аспектов природы человека, непосредственно не связанных с его профессиональными интересами и, следовательно, выходящих за пределы трудовой деятельности.
Включение человека в различные виды деятельности является необходимым условием полноценного и многообразного развития личности.
29. Проблема установки в психологии.
 Установка — психологическое состояние предрасположенности субъекта к определенной активности в определенной ситуации. Явление открыто немецким психологом Л. Ланге (L. Lange, 1888); общепсихологическая теория установки на основе многочисленных экспериментальных исследований разработана . . #7=0475 и его школой (1956). Наряду с неосознаваемыми простейшими установками выделяют более сложные социальные установки, ценностные ориентации личности и т.п. 
 Тесно связана с понятиями 5AA>7=0B5;L=>5 и 5>A>7=0205<>5. 
 Развитие теории установки 
 Теория установки Узнадзе зародилась и развивалась как теория, описывающая одну из форм неосознаваемой нервной деятельности. Он пытался объяснить явления восприятия, как отражения действительности, и поведение живого существа. Постепенно становилось очевидным, что рассматриваемые теорией установки факты и закономерности по своей природе общепсихологические. Поэтому теория установки стала претендовать на роль общепсихологической концепции. 
 Уточнение термина Установка 
 Ученики Д. Н. Узнадзе Т. Т. Иосебадзе, Т. Ш. Иосебадзе характеризуют установку как «конкретное состояние целостного субъекта, его <>4CA, определенную психофизиологическую организацию, его модификацию в той или иной конкретной ситуации, готовность к совершению определенной деятельности, направленность на удовлетворение актуальной потребности. Являясь отражением субъективного (внутреннего) и объективного (внешнего), а также будучи F5;>AB=K< состоянием субъекта, установка предстает в качестве опосредствованного звена, „принципа связи“ как между отдельными его состояниями, функциями, элементами (в интрасубъектной сфере), так и между этими последними (или же целостным субъектом) и транссубъектной реальностью. Установка содержит не только „каузальный“ (побуждение к деятельности, потребность), но и „целеподобный“ момент в виде общей проспективной неразвернутой модели будущей деятельности, своеобразно отражающей ее конечный результат. Следовательно, установка как модификация целостного индивида, определяемая субъективным (внутренним — актуальная потребность, прошлый опыт, в его широком понимании, особенности данного индивида) и объективным (внешним — конкретная ситуация) факторами, отражает не только настоящее и прошлое, но и будущее.» 
 Дополнительные понятия 
 Благодаря таким признакам как «двухсторонняя 45B5@<8=0F8O», «принцип связи», «динамичность» и в то же время, «определенная устойчивость», «целостность» и т. д., установка в данном понимании больше соответствует роли системообразующего фактора, чем такие понятия, как «цель», «задача», «мотив» и т. д. (претендующие на эту роль). Понятие «установка» следует рассматривать не как вообще отношение, позицию к какому-либо предмету, явлению, человеку, а как диспозицию — готовность к определенному поведению в конкретной ситуации. Это понятие выражает конкретную связь между внутренним и внешним. Поэтому мы можем иметь один, например, отрицательный 0BB8BN4 к какому-нибудь человеку, но множество (возможно даже исключающих друг друга) установок по отношению к этому индивиду для различных конкретных ситуаций (вспомним известный парадокс Ла Пьера, когда хозяин одной гостиницы, имея отрицательный аттитюд к китайцам, все же принимал их в своей гостинице). Таким образом, наличия какого-либо аттитюда недостаточно для того, чтобы имело место соответствующее ему поведение в данной конкретной ситуации, тогда как в подобном случае соответствующая установка непременно гарантирует свою реализацию (если только ситуация в ее психологическом смысле не изменена). 
 Установка и трансформация понятия Бессознательное 
 Со временем в работах учеников Д. Н. Узнадзе отчасти трансформировалось и понятие бессознательного. В статье Ф. В. Бассина, А. С. Прангишвили, А. Е. Шерозия читаем: «бессознательное — это понятие во всяком случае гораздо более широкое, чем „психологическая установка“. Неоспоримо, однако, что в ряду форм конкретного выражения неосознаваемой психической деятельности психологическим установкам отводится очень важное место». Эта мысль более конкретно выражена в работе А. Е. Шерозия, который следующим образом резюмирует свою позицию: "Интерпретируя теорию неосознаваемой психической установки, мы опираемся на трехчленную схему анализа человеческой психики «установка — A>7=0=85 — бессознательное психическое», вместо двучленной «установка — сознание».Таким образом, А. Е. Шерозия не отождествляет установку и бессознательное психическое, считая их отдельными, но взаимосвязанными реалиями. При этом установка, по А. Е. Шерозия, выполняет функцию связи между (а) психическим и транспсихическим, (б) отдельными сознательными психическими актами и (в) сознательными и бессознательными психическими процессами. Однако, при таком толковании, да и при других интерпретациях, объявление установки в качестве психической реальности, как нам кажется, является по меньшей мере непоследовательным шагом. А. Е. Шерозия утверждает, что связь между сознательно-психическим и бессознательным психическим опосредуется установкой, которая им объявляется психической реальностью. 
 Связь понятия установка с другими психологическими феноменами 
 Глубинные механизмы функционирования многих психологических проявлений тесно связаны с концепцией установки. Так, предубеждение, или понятие «свой-чужой» опираются на подсознательно сформировавшуюся у человека внутреннюю норму. От этой нормы идёт обычно неосознаваемый отсчёт наблюдаемого «отклонения» — то есть оценка ситуации, как нормальной или 45280=B=>9 (патологической, враждебной и т. п.). Феномен установки объясняет как смещаемость внутреннего MB0;>=0, которая обеспечивает способность человека 040?B8@>20BLAO к изменяющимся социальным и психологическим условиям среды, так и такие явления, как предубеждение, :A5=>D>18O, =0F8>=0;87<. 
 СОЗНАНИЕ И БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ В зоне ясного сознания находят свое отражение лишь очень немногие сигналы из внутренней и внешней среды. Осознаются в данный момент времени те объекты, которые создают препятствия для нормального продолжения регулирования поведения или в силу других причин являются значимыми для человека. Возникшие затруднения или значимые раздражители привлекают внимание и, таким образом, осознаются. После нахождения нового способа регулирования или решения затруднительной ситуации . Установка, таким образом, является необходимым определяющим звеном между действием внешней среды и психической деятельностью человека. По мнению Узнадзе, установка не отражается в сознании субъекта в виде какого-либо самостоятельного переживания, не является отдельным актом сознания и вообще феноменом сознания. Вместе с тем Узнадзе считает ненужным понятие бессознательного, так как внутренняя структура и сущность его остается нераскрытой и толкуется по аналогии с сознательными процессами. Узнадзе признает заслуги Фрейда в разработке проблем, связанных с бессознательным психическим. Однако учение Фрейда не содержит в себе общей теории бессознательного и теории отношения последнего к поведению. Фрейду были ясны функции бессознательного, но форма существования бессознательного оставалась неясной. Узнадзе считал, что, зная функции, выполняемые бессознательным психическим, мы можем определить и форму его существования. Согласно учению Узнадзе, сфера действия бессознательного психического настолько широка, что она лежит в основе всей активности человека, как внутренней, так и внешней. Концепция Узнадзе служит выяснению путей формирования структуры и функций этого бессознательного. В субъекте перед каждым актом его поведения возникает своеобразное динамическое состояние - установка, которая, оставаясь бессознательной, целесообразно, в соответствии и со структурой, и с предметным содержанием данной ситуации, направляет развертывание процессов сознания и актов практического поведения. После своей реализации в поведении и удовлетворения потребности данная установка перестает существовать, уступая место иной установке. Таким образом, согласно взглядам Узнадзе и его учеников, бессознательное, лежащее в основе протекания всей психической жизни и определяющее своеобразие процессов сознания, существует и действует в форме установок. 
 30. Проблема смысла в психологии.
 За последние десятилетия понятие смысла стало одним из наиболее расхожих понятий в психологии и других гуманитарных науках. Целый ряд психологических направлений и сообществ, вышедших за рамки основной линии развития «объективной» психологии в XX веке — экзистенциальная и феноменологическая психология, культурно-историческая и деятельностная психология, диалогическая психология, психология личностных конструктов, позитивная психология, психология саморегуляции — опираются на понятие смысла как на одно из центральных, хотя от более или менее общепринятого определения смысла мы по-прежнему далеки.
 Существует множество аспектов рассмотрения проблемы смысла которые привлекали исследователей на протяжении всего времени. Они позволяют, с одной стороны, раскрыть новые грани проблемы смысла, а с другой, все более утверждают понятие смысла как центральное понятие современной философской антропологии и психологии личности, связывающее воедино целый ряд разнородных контекстов человеческого существования.
 З.Фрейд (1913) первым показал, что любое наше действие неслучайно, имеет определенный смысл. А.Адлер ( 1980) обнаружил, что люди живут в мире смыслов, которые управляют их действиями. В.Франкл (1990) открыл, что мы стремимся в первую очередь к поиску и реализации смысла. А.Н.Леонтьев (1972) зафиксировал несовпадение объективного значения и личностного смысла наших действий и их предметов. Но что такое смысл с психологической точки зрения? Не только разные авторы понимают его абсолютно по-разному, но и у одних и тех же авторов, например, З.Фрейда или А.Н.Леонтьева, встречаются на первый взгляд плохо стыкующиеся между собой формулировки. С точки зрения Фрейда смысл жизни - достижении счастья. Цель жизни задана просто принципом удовольствия, который вступает  в противоречие со всем миром. Можно сказать что в планы «творения» не входила задача осчастливить человека. Леонтьев А.Н. считал что главные мотивы человека способны создать смысл и счастье жизни. Смысл – это «вершинная», «низовая» или «глубинная» структура, он в мире или в психике, в сознании или деятельности, он устойчив или текуч, он один или их много? Строго говоря, понятия, понятия «смысл» не было д

недавнего времени [1].
 Не менее интересна проблема смысла жизни — тема, как правило, затрагивающая интересы каждого человека. Как правило, данное понятие относится к оценке всей жизни человека, затрагивает проблему воздействия отдельного человека на окружающую действительность и вопросы о постановке человеком целей, выходящих за рамки его жизни. Неопределённость вопроса происходит от слова «смысл», что позволяет интерпретировать вопрос по-разному.
«Откуда произошла жизнь?»,
«Что составляет природу жизни (и Вселенной в которой мы живём)?»,
«Почему жизнь важна?»,
«В чём состоят жизненные ценности?»,
«Что является целью (чьей-то) жизни?» (либо наиболее общей целью жизни человека как такового, человека вообще - что, впрочем, всегда ограничено тем фактом, что не существует человека вообще, но лишь конкретные люди, таким образом формулировка вопроса не меняется), «Зачем мне жить?».
 
Решение проблемы смысла жизни, которое находит отражение в любой развитой мировоззренческой системе, оправдывает и истолковывает свойственные этой системе моральные нормы, показывает, во имя чего необходима предписываемая ими деятельность.
Великие философы - такие как Сократ, Платон, Декарт, Спиноза и многие другие обладали чёткими представлениями, какая жизнь более осмысленная. И как правило ассоциировали смысл жизни с понятием блага .
Атеистические версии смысла жизни утверждали что поскольку нет Богов, которые бы говорили нам, что делать, а что — нет, то в принятии этих решений мы предоставлены самим себе. Другие атеисты утверждают, что некоторое подобие смысла может быть присуще самой жизни, и  следовательно, чтобы вселить в неё смысл, никакой Бог не нужен. Третьи считают, что основа атеистических взглядов на цель жизни — в том, что цель жизни человека, как и любого другого живого существа, состоит в упорядочивании вещества, а значит, воспроизводстве себе подобных, и, следовательно, в воспроизводстве самой жизни. Жизнь индивида сможет стать самоценностью, только когда будет преодолено отчуждение человека от продуктов и условий собственного труда, и вместе с этим овеществление человека в товаре.
Философ XIX века Артур Шопенгауер определил жизнь кого-либо как отражение чьей-либо воли, а волю( следовательно и жизнь) — как бессмысленный, иррациональный, болезненный стимул. Позитивисты  считали что вещи в личной жизни могут иметь смысл (важность), но сама жизнь не имеет никакого смысла отличного от этих вещей. Имеется в виду , что чья-то персональная жизнь имеет смысл  в форме событий, случающихся на протяжении всей этой жизни, и результатов этой жизни в терминах достижений, наследства, семьи и т. д.. Но говорить, что сама жизнь имеет смысл — это неправильно.
Философы прагматики полагают, что вместо поисков истины о жизни мы должны искать полезное понимание жизни. Уильям Джеймс утверждал, что истина может быть создана, но не найдена. Таким образом, смысл жизни — это вера в цель жизни, которая не противоречит чьему-либо опыту содержательной жизни.
Сточки зрения С. Л. ФРАНКА поиск смысла жизни и есть ее осмысление , внесение в нее смысла, который в духовной жизни не существовал и тем самым не мог быть найден .Осмысление жизни с одной стороны есть нахождение смысла жизни , а с другой «действенное созидание» Теоретическая сторона осмысления жизни заключается в том, что, усмотрев истинное бытие и его глубочайшее, подлинное средоточие, мы тем самым имеем жизнь, как подлинное целое, как осмысленное единство, и потому понимаем осмысленность того, что раньше было бессмысленным. Так , чтобы понять смысл жизни нужно посмотреть на нее со стороны , с которой она видна целиком . Рядом с этим теоретическим осмыслением жизни идет практическое осмысление жизни с действенным утверждением в ней смысла и уничтожением ее бессмыслия. Действенное осмысление жизни заключается во взращивании в себе сил добра и правды. Таково то великое, единственное дело, с помощью которого мы действенно осуществляем смысл жизни и в силу которого в мире действительно совершается нечто существенное именно возрождение самой внутренней его ткани, рассеяние сил зла и наполнение мира силами добра. Смысл жизни - в ее утвержденности в вечном ,он осуществляется, когда в нас и вокруг нас проступает вечное начало, он требует погружения жизни в это вечное начало. Лишь поскольку наша жизнь и наш труд соприкасаются с вечным , живут в нем, проникаются им, мы можем рассчитывать вообще на достижение смысла жизни [2]
 
   Виктор Франкл - всемирно известный психиатр, психотерапевт, философ. В своих работах он представлял движущей силой человеческого поведения стремление найти и реализовать существующий во внешнем мире смысл жизни. С его точки зрения человек не способен познать смысл жизни, в лучшем случае человек может познать смысл вселенной в форме сверхсмысла, подразумевая под этим, что смысл целого остается непонятным и лежит за пределами постижимого. Смысл у каждой ситуации и каждого человека свой, уникальный .Это так называемые ценности .Он выделял их три вида. Ценности, которые реализуются в продуктивных творческих действиях, то есть «созидательные» ценности. Ценности, которые реализуются в переживаниях, так как наивысший смысл с каждого данного момента человеческого существования определяется просто интенсивностью его переживания. И третья группа ценностей заключается  в отношении человека к факторам ограничивающих его жизнь: «Именно реакция человека на ограничения его возможностей открывает для него принципиально новый тип ценностей, которые относятся к разряду высших ценностей. Как только список категорий ценностей пополняется ценностями отношения, становится очевидным, что человеческое существование по сути своей никогда не может быть бессмысленным и неопределенным. Жизнь человека полна смысла до самого конца-до самого его последнего вздоха. И пока сознание не покинуло человека, он постоянно обязан реализовывать ценности и нести ответственность. Он в ответе за реализацию ценностей до последнего момента своего существования. И пусть возможностей для этого у него немного - ценности отношения остаются всегда доступными для него.» Пока у человека существует хоть одна из  ценностей его жизнь уже не есть неопределенной, в ней есть смысл.
 В отечественной психологии понятие смысла наиболее полно освещено в трудах Л.С. Выготского А.Н. Леонтьева, С.Л. Рубинштейна, Б.С. Братуся, Д.А. Леонтьева. При этом взгляды отечественных психологов на систему личностных смыслов, как и представления о системе ценностей человека, часто перекликаются с идеями представителей экзистенциально-гуманистического направления.
Анализируя структуру человеческой деятельности, А.Н. Леонтьев  рассматривал смысл жизни с трех сторон: субъективный образ цели, объективная направленность и эмоциональное переживание включенности и осмысленности. Все три компонента он считает одинаково важными и неотделимыми друг от друга. Если отсутствует образ цели, но имеются чувство осмысленности и богатства жизни и устойчивая ее направленность, человек может быть по-настоящему счастлив, но при этом плыть по течению, слабо контролируя ход своей жизни. Его будущее не определено даже для него самого.  Если отсутствует чувство включенности при наличии двух остальных компонентов, смысл жизни редуцируется к цели жизни, а сама жизнь уподобляется хладнокровно планируемой карьере, утрачивая многое из того, что придает ей смысл и очарование. Теряется также ощущение того, что в жизни мое, подлинное, а что нет. Если присутствуют и образ цели, и переживание включенности, но объективная направленность жизни расходится с ними, то перед нами прекраснодушный идеалист, неспособный выстроить свою жизнь в соответствии со своими представлениями.[3] Только при присутствии всех трех сторон жизнь человека составляет смысл и для него не существует неопределенностей, ведь у него есть цель, чувство необходимости в обществе, мотивы своей деятельности , убеждения и интересы.
Неопределенность смысла жизни состоит в том что у человека нет достаточной информации о ней, о точном ее происхождении . Многие духовные и философские школы говорят о смысле жизни , каждый из них смотрит на  эту проблему со своей колокольни, но ни один не может дать точного и окончательного ответа .И так же каждый человек выбирает , во что верить , в чем находит смысл своей собственной жизни. Мы можем склоняться к любой теории : теории поиска ценностей Франкла , осмыслении Франка , или разделять ее на компоненты и в каждом искать свой смысл как это делал Леонтьев. Главное что бы для человека был определен смысл его жизни и тогда в ней не будет неопределенности.
31. «Проблемные» теории в психологии: феноменологическая психология.
Разные научные интересы, методологические принципы и социальная ситуация, в которой творили ученые первых десятилетий XX в., не позволяли прийти к общему пониманию целей, предмета психологии и ее методов. Эта ситуация рефлексировалась учеными как кризис психологии. И с такой оценкой можно согласиться, если считать этот закономерный методологический кризис кризисом роста. Естественно, что развитие невозможно без поисков нового, без ошибок. Современная психология развития доказала, что каждый критический период начинается с негативизма, отрицания, которое сменяется периодом строительства, приобретения нового. А психология действительно менялась, становилась все более значимой и для общества, и для других наук. Неудивительно, что такие кардинальные изменения были связаны и с метаниями, негативизмом по отношению к старой психологии, поисковой активностью и пробами при формировании новой науки, появлении новых открытий и новых направлений в психологии. Однако ученые начала века, еще стремившиеся прийти к единому мнению о единой психологии, осознавали кризис как невозможность его выработать, т. е. как распад старой психологической науки, что было справедливо, и как тупик в процессе становления новой, что, как доказано временем, неверно. Этим объясняется и тот парадоксальный на первый взгляд факт, что период, который мы сейчас оцениваем как время расцвета научного творчества выдающихся ученых, период, определивший лицо психологии XX в., рефлексировался учеными как упадок, как «открытый кризис». Возможно, что, действительно, «большое видится на расстояньи». но главное, видимо, в том, что мы в начале XXI  в., так же как ученые начала XX в., оцениваем положение в науке по итогам прошлого, исходя из которого пытаемся заглянуть в будущее. И это наше прошлое (а их будущее) доказывает ситуа-тивность и неправомочность той оценки, которую многие из ученых, писавших о кризисе в начале XX в., осознали к его середине. Таким образом, фактически уже к 20-м годам XX в. психология разделилась на отдельные школы, которые по-разному выстраивали свои концепции о содержании и структуре психики, рассматривая в качестве ведущей познавательную, мотивационную или поведенческую сферу психического. В тот момент появились три ведущих направления - бихевиоризм, гештальтпсихология и глубинная психология, каждое из которых имело собственный предмет психологии и свой метод исследования психики. Предметом бихевиоризм
 стало поведение, которое исследовалось путем экспериментального изучения факторов, влияющих на его формирование, т. е. на образование связей между стимулами и реакциями. Гештальтпсихология исследовала целостные структуры, из которых состоит психическое поле (прежде всего поле сознания), причем для изучения этих гештальтов применялись новые методы, разработанные по аналогии с методами изучения физического поля.Глубинная психология сделала своим предметом глубинные, бессознательные структуры психики, методом изучения которых стал психоанализ. Позднее, уже во второй половине XX в., возникли новые школы - гуманистическая и когнитивная психология. Российская психологическая школа, которая, хотя и развивалась в логике общемировой психологической науки, всегда имела самобытный характер (свой тембр голоса, как писал известный ученый Г. Шпет), а потому в начале XX в. также существенно изменила свою методологию. Более подробно об этом будет сказано ниже. Как видно из приведенного обзора, ни предметы, ни методы в этих школах совершенно 
е совпадали между собой, а потому на первых этапах становления школ невозможно было и говорить о каком-то объединении. Прошло несколько десятилетий самостоятельного развития, было накоплено много новых фактов каждым из направлений, прежде чем стало возможным опять заговорить об объединении, о создании единой психологии.
 Статья Э. Гуссерля в Британской энциклопедии — одна из первых попыток ознакомить англоязычного читателя с феноменологией. Самому Гуссерлю нелегко далось написание этой статьи: в 9-м томе собр. соч. Гуссерля (Husserliana, Bd. IX, Haag, 1962) приведены первый, второй и четвертый ее варианты. Последний послужил основой для сокращенного, во многих местах авториз
ванного, изобилующего пропусками и перестановками английского перевода (в случаях искажения смысла перевод сделан с немецкого и отмечен квадратными скобками). Тем не менее публикация этой статьи в The Encyclopaedia Britannica. 14-th edition., 17. (p. 699-703) (1939) остается литературно-философским фактом и одним из источников изучения восприятия феноменологии Гуссерля в англоязычном мире.
 После возможного опубликования всего текста статьи в переводе с немецкого 
 одном из последующих номеров журнала, читатель сможет осуществить конкретный герменевтический опыт — опыт понимания, если не феноменологического текста, то текста о феноменологии через различи
 конкретных языковых выражений. Если в английском варианте мы видим эмпирическую и наукообразную тенденцию (что зачастую ведет к искажению смысла), то оригинальный немецкий текст содержит налет, так сказать, спекулятивного романтизма, и это, в
свою очередь, приводит в определенных местах к расплывчатости смысла. Получим ли мы в ближайшие годы ответ на вопрос, насколько русски
 язык адекватен феноменологии?
 *****
 ФЕНОМЕНОЛОГИЯ означает новый, дескриптивный, философский метод, на основе которого в конце прошлого столетия была создана:
 1) априорная психологическая наука, способная обеспечить единственно надежную основу, на которой может быть построена строгая эмпирическая психология.
 2) универсальная философия, которая может снабдить нас инструментарием для систематического пересмотр
 всех наук.
 1. Феноменологическая психология.
 Современная психология как наука о "психическом" в конкретной связи пространственно-временных реальностей рассматривает в качестве своего материала то, что присутствует в мире в виде EGO, т.е. как "переживающее" (воспринимающее, мыслящее, водящее и т.д.), как обладающее способностями и привычками. И поскольку психическое дано просто как определенный слой существования людей и животных, психология может рассматриваться как ветвь антропологии или зоологии. Но животный мир есть часть физической реальности, а последняя есть тема [чистого ] естествознания. Возможно ли тогда достаточно четко отделить психическое от физического для того, чтобы параллельно [чистому ] естествознанию создать чистую психологию?
 [Разумеется, в определенной мере чисто психологическое исследование возможно. Ему мы обязаны нашими основными понятиями психического], которые, в большинстве своем, являются психофизическими понятиями.
 Но прежде, чем предрешить вопрос о развитии чистой психологии, мы должны обрести ясность относительно своеобразных характеристик психологического опыта и психических данных, которые он представляет.
 Естественно, мы обращаемся к нашему непосредственному опыту. Но мы не можем обнаружить психическое в каком-либо опыте иначе как посредством "рефлексии", посредством искажения данной установки. Мы привыкли сосредоточивать внимание на предметах, мыслях и ценностях, но не на психическом "акте переживания", в котором они постигаются. Этот акт обнаруживается рефлексией; рефлексию же позволяет осуществить любой опыт. Вместо предметов, ценностей, целей, вспомогательных средств, мы рассматриваем тот субъективный опыт, в котором они "являются". Эти "явления" суть феномены, которые по своей природе должны быть "сознанием -о" их объектов, независимо от того, реальны ли сами объекты или нет. Обыденный язык схватывает эту относительность в оборотах: я думал о чем-то, я испугался чего-то и т.д. Феноменологическая психология получает свое именование от "феноменов", с психологическим аспектом которых она имеет дело; слово "интенциональный" заимствовано у схоластики, чтобы обозначить существенно соотносительный характер феноменов. Всякое сознание "интенционально".
 В нерефлективном сознании мы "направлены" на объекты, мы "интендируем" их; и рефлексия открывает это как имманентный процесс, характерный для всякого переживания, хотя и в бесконечно разнообразной форме. Осознавать нечто — не означает пустое обладание этим нечто в сознании. Всякий феномен имеет свою собственную интенциональную структуру, анализ которой показывает, что она есть постоянно расширяющаяся система индивидуально интенциональных и интенционально связанных компонентов. В восприятии куба, например, обнаруживается сложная и синтезированная интенция: непрерывная вариантность в "явлении" куба в зависимости от угла зрения и соотвествующие различия в "перспективе", а также различие между "передней стороной", видимой в данный момент, и "зад ней стороной", в данный момент невидимой, которая остается следовательно несколько "неопределенной", но которая в то же время равным образом полагается существующей. Наблюдение за этим "потоком" различных явлений-аспектов и за способом их синтеза показывает, что каждая фаза и интервал есть уже в себе "сознание-о" чем-то. При этом постоянный приход новых фаз не нарушает ни на один момент синтетическое единство целостного сознания, фактически оно остается сознанием одного и того же объекта. Интенциональная структура протекания восприятия имеет свою сущностную типику, [которая с необходимостью должна быть осуществлена в своей сложности //S. 280 ]*, даже если нужно просто воспринять физический предмет. И если один и тот же объект будет дан в других модусах, если он дан в воображении, воспоминании или как репродукция, то все его интенциональные формы воспроизводятся вновь, хотя характер их изменится по сравнению с тем, чем они были в восприятии, для того, чтобы соответствовать новым модусам. То же самое остается верным для любого рода психических переживаний. Суждение, оценка, стремление — они также суть не пустое обладание в сознании соответствующими суждениями, ценностями, целями и средствами, но подобным образом суть переживания, состоящие из интенционального потока, каждое — в соответствии со своим устойчивым типом.
 Универсальная задача феноменологической психологии состоит в систематическом изучении типов и форм интенциональных переживаний, а также в редукции их структур к первичным интенциям и таким образом, в изучении природы психического, а также постижении душевной жизни.
 Значимость этих исследований, очевидно, выйдет далеко за рамки познания собственной душевной жизни психолога. Ибо психическая жизнь может быть раскрыта для нас не только в самосознании, но и в нашем сознании других "я". Этот последний источник дает нам нечто большее, чем просто удвоение того, что мы находим в нашем самосознании, поскольку он устанавливает различия между "собственным" и "чужим", которые мы переживаем, и обнаруживает для нас, таким образом, характеристики "жизни сообщества". Следовательно, дальнейшая задача, которую ставит себе феноменологическая психология — это раскрытие интенций, из которых складывается "жизнь сообщества".
 2. Феноменолого-психологическая и эйдетическая редукции.
 Феноменологическая психология включает в себя изучение опыта своего собственного "Я" и на его основе опыта других Я, а также опыта сообщества. Однако еще не ясно, может ли она при этом быть полностью свободной от каких бы то ни было психо-физических примесей. Можно ли достичь подлинно чистого опыта своего Я и чисто психических данных. Даже после брентановского открытия интенциональности как основного свойства психического, эта трудность делала слепыми психолотов в отношении возможности феноменологической психологии. Психолог находит свой собственный опыт всюду в соединении с "внешним" опытом и внепсихическими реалиями. Данное в опыте внешнее не принадлежит интенциональной "внутренней жизни", хотя сам опыт принадлежит ей как опыт внешнего. Феноменолог, который хочет лишь фиксировать феномены и познавать исключительно свою собственную "жизнь", должен практиковать эпохэ. Он должен наложить запрет на любую обычную объективную "позицию" и отказаться от любого суждения, касающегося объективного мира. Опыт сам по себе останется таким, каким он был, опытом этого дома, этого тела, этого мира в целом, в том или ином присущем ему образе. Ибо невозможно описать никакое интенциональное переживание, пусть даже оно является "иллюзорным", переживанием самопротиворечащего суждения и т.п., не описывая того, что, как таковое, присутствует в переживании как объект познания.
 Наше универсальное эпохэ заключает, как мы говорим, мир в скобки, исключает мир (который просто здесь есть), из поля субъекта, представляющего на его месте так-то и так-то переживаемый-воспринимаемый-вспоминаемый-выражаемый в суждении-мыслимый-оцениваемый и пр. мир как таковой, "заключенный в скобки" мир. Является не мир или часть его, но "смысл" мира. Чтобы войти в сферу феноменологического опыта, мы должны отступить от объектов, полагаемых в естественной установке, к многообразию модусов их явлений, к объектам "заключенным в скобки".
 Феноменологическая редукция к феноменам, к чисто психическому требует двух уровней. Первый — систематическое и радикальное эпохэ всякой объективирующей "позиции" в переживании, как в отношении рассмотрения отдельных феноменов, так и в отношении целостной структуры душевной жизни. Второй — максимально полная фиксация, постижение и описание тех многообразных "явлений", которые уже не суть "объекты", но "единицы" "смысла". Таким образом, феноменологическое описание имеет два направления: поэтическое, или описание акта переживания, и ноэматическое, или описание "того, что пережито". Феноменологический опыт есть единственный опыт, который может быть назван "внутренним" в полном смысле слова; его осуществление практически не имеет границ. И так как подобное "заключение в скобки" объективного и описание того, что затем "является" ("ноэма" в "ноэсисе") может быть произведено и над "жизнью" другого Я, которую мы можем себе представить, "редуктивный" метод может быть распространен из сферы своего собственного опыта на опыт других Я. И далее, общность, опыт которой нам дает сознание общности, может быть редуцирована не только к интенциональным полям индивидуального сознания, но также посредством интерсубьективной редукции к тому, что их объединяет, а именно, феноменологическому единству жизни общности. Расширенное таким образом психологическое понятие внутреннего опыта достигает своей полноты.
 Однако к душе относится нечто большее, чем только единство многообразия "интенциональной жизни", с ее нераздельными комплексами "смысловых единиц". Ибо от интенциональной жизни неотделим "эго-субъект", который сохраняется как идентичное эго, или "полюс", по отношению ко всем отдельным интенциям и формирующимся на их основе "склонностям". Таким образом, феноменологически редуцированная и конкретно постигнутая интерсубъективность есть "общность" "личностей", участвующих в интерсубъективно сознательной жизни.
 Феноменологическая психология может быть очищена от всех эмпирических и психофизических элементов, но будучи таким образом очищенной, она не может получить доступ к "обстоятельствам дел" ("matters of fact"). Любое замкнутое поле может быть рассмотрено в отношении его "сущности", его эйдоса, и мы можем пренебречь фактической стороной наших феноменов и использовать их только как "принтеры" . Мы не будем обращать внимания на индивидуальную душевную жизнь и общности для того, чтобы изучить их a priori, их "возможные" формы. Наша установка будет "теоретической", она всматривается в инвариантное, изучая вариации, и открывает типическую сферу a priori. Становится явной типическая особенность любого психического факта. Психологическая феноменология должна основываться на эйдетической феноменологии(1).
 Феноменология восприятия тел, например, не будет отчетом о тех или иных реально имеющих место или ожидающихся восприятиях, но выявлением инвариантной "структуры", без которой невозможно ни отдельное восприятие тела, ни длительность их взаимосвязи. Феноменологическая редукция открывает феномены действительно внутреннего опыта; эйдетическая редукция — сущностные формы сферы психического бытия. В настоящее время требуют, чтобы философия соответствовала точности естествознания. Будучи когда-то неопределенным, индуктивным и эмпирическим, естествознание обязано современными своими характеристиками априорной системе форм постижимой природы как таковой, которая развита в таких дисциплинах, как чистая геометрия, законы движения, времени и т.д. Методы естествознания и психологии совершенно различны, но последняя, так же как первая, достигает точности посредством рационализации "сущностного".
 ["Конечно, феноменологическое Априори не есть полное Априори психологии, поскольку психофизическая связь как таковая имеет собственное Априори. Однако ясно, что последнее Априори предполагает Априори чисто феноменологической психологии, а, с другой стороны, предполагает чистое Априори физической (и, особенно, органической) природы"].
 
 32. «Проблемные» теории в психологии: трансперсональная психология.
 Трансперсональная психология формируется А. Маслоу, С. Грофом и другими известными учёными в конце 1960-х на волне успеха исследований психоделических веществ и новых областей сознания, изменивших научные представления о значении духовных переживаний для человека и открывших их целительный эффект в психотерапии.Трансперсональные психологи изучают трансцендентные факторы человеческой жизни, или духовный мир человека, а именно — его «трансперсональные» («трансэгоические») переживания. Сторонники трансперсональной психологии рассматривают данное направление в качестве «четвёртой силы» психологии, наряду с психоанализом, бихевиоризмом и гуманистической психологией, которые в своих академических исследованиях не придавали должного значения неотъемлемым трансперсональным элементам жизни человека, таким как религиозные переживания, изменённые состояния сознания и духовность. Трансперсональная психология стремится учитывать и данные исследований в современной психологии и других науках, и результаты исканий разнообразных духовных традиций Востока и Запада. Особенностью трансперсональной психологии является интеграция различных школ психологии, философии (восточной и западной), а также других научных дисциплин (таких, как квантовая физика и антропология). Различные школы в трансперсональной психологии считаются лишь моделями («картами территорий»), которые стремятся (более или менее удачно) описать какой-то зачастую весьма ограниченный аспект действительности, но не могут претендовать на эквивалентность с самой реальностью. Трансперсональные психологи критикуют механицизм ньютоно-картезианской парадигмы и базируются на иной, холономной, парадигме.Основоположниками исследований трансперсональных аспектов психической деятельности считаются Уильям Джеймс, Зигмунд Фрейд, Отто Ранк, Абрахам Маслоу и Роберто Ассаджоли. Трансперсональные явления рассматривались в работах Джеймса ещё в 1902 году. Предположительно, термин «трансперсональное» (transpersonal) был впервые использован Уильямом Джеймсом в лекционных заметках, подготовленных им для проведения семестрового курса в Гарвардском университете в 1905—1906 годах. Главным мотивирующим фактором для создания трансперсональной школы психологии считается публикация работы Абрахама Маслоу о человеческих пиковых переживаниях. Изначально Маслоу проводил свои исследования в рамках гуманистического направления 1960-х, и постепенно термин «трансперсональное» стал ассоциироваться с отдельной школой психологии в рамках гуманистического направления. В 1969 год

Абрахам Маслоу, Станислав Гроф и Энтони Сютич стали инициаторами публикации первого номера «Journal of Transpersonal Psychology», ведущего академического журнала в данном направлении. Три года спустя, в 1972 году, была основана Ассоциация Трансперсональной Психологии (Association for Transpersonal Psychology, или ATP).В 1980-е и 1990-е годы трансперсональное направление в психологии развивается в исследованиях таких авторов, как Станислав Гроф, Кен Уилбер, Майкл Уошбёрн, Фрэнсис Вогэн, Роджер Уолш, Стэнли Криппнер, Майкл Мёрфи, Чарльз Тарт, Дэвид Лукофф и Стьюарт Соватски. Впоследствии Кен Уилбер основал собственное направление исследований человека, названное интегральным подходом. На сегодня трансперсональная психология разрабатывает методы для использования в социальных науках и науке о здоровье. Открытия трансперсональной психологии применяются в таких сферах, как психология, психиатрия, антропология, социология, фармакология, межкультурные исследования и социальная работа. В текущее время трансперсональная психология, особенно школы юнгианской и архетипической психологии, интегрированы в программы многих факультетов психологии США и европейских университетов. Трансперсональная психотерапия используется во многих терапевтических практиках.Среди высших учебных заведений, включивших открытия трансперсональной психологии в сво

учебные программы, можно назвать Институт трансперсональной психологии (The Institute of Transpersonal Psychology, США), Университет Дж. Ф. Кеннеди (John F. Kennedy University, США), Калифорнийский институт интегральных исследований (California Institute of Integral Studies, США), Сэйбрукский институт (Saybrook Institute, США), Университет Наропы (Naropa University, США), Университет Нортхэмптона (Northampton University, Великобритания) и Ливерпульский университет Дж

а Мура (Liverpool John Moores University, Великобритания). Поскольку трансперсональная психология имеет корни в гуманистическом направлении, гуманистическая психология имеет весьма сильную связь с трансперсональной психологией.К трансперсональному направлению в психологии принято относить следующие дисциплины и школы: 
 Юнгианская психология
 Глубинная психология (или, по Джеймсу Хиллману, архетипическая психология)
 Духовная психология (Роберт Сарделло)
 Психосинтез (Роберто Ассаджоли)
 Теоретические исследования Абрахама Маслоу, Кена Уилбера, Майкла Уошбёрна, Чарльза Тарта
 Исследования Станислава Грофа
 Трансперсональная психология — академическая научная дисциплина, которую не следует ошибочно принимать 

 религиозное или духовное движение. Хотя трансперсональная психология до сих пор не получила соответствующего официального признания со стороны Американской психологической ассоциации (APA), Британское психологическое общество в 1996 году официально открыло Отделение трансперсональной психологии, что считается большим шагом в направлении закрепления за ней статуса официального академического направления. Трансперсональная психология, как правило, более тесно связана с эпистемологией гуманитарных и герменевтических дисциплин (гуманистическое направление, экзистенциализм, феноменология, антропология). Тем не менее, в ней используются данные, полученные путём экспериментального и статистического исследования. 
 Сознание и развитие
 Трансперсональная психология внесла значительный вклад в понимание природы сознания и развития человека. В рамках трансперсонального направления выделяют два вида теории развития человека: сложная модель, в

ючающая последовательно и иерархически появляющиеся стадии, подобная представленной Кеном Уилбером, и нелинейная комплексная модель таких исследователей, как Майкл Уошбёрн и Ральф Мецнер.Основным вкладом Уилбера в психологию развития можно считать теорию спектра сознания, которая выделяет три категории сознания: 
 доличностная, или преэгоическая;
 личностная, или эгоическая;
 надличностная, или трансэгоическая. 
 Уилбер выделяет девять уровней развития человека, в которых первые три относятся к доличностному уровню, следующие три к личностному и последние три к надличностному, трансперсональному уровню. Уилбер рассматривает развитие сознания как иерархически развёртывающуюся последовательность стадий, в которой сознание прогрессирует от низших уровней к высшим. Каждый новый уро

нь интегрирует в себя предыдущий, демонстрируя при этом новые (эмергентные) свойства, связанные только с этим уровнем. Каждый уровень содержит определённый вид структуры личности и вероятную уязвимость для определённых патологий, относящихся к данному уровню. Основываясь, в частности, на работах Кена Уилбера, психологи трансперсонального направления считают обоснованным дифференциацию дорациональных психиатрических расстройств и собственно трансперсональных состояний. Ральф Мецнер и Майкл Уошбёрн — сторонники нелинейной модели человеческого развития. Мецнер отказывается от идеи линейного развития в пользу нелинейной, а Уошбёрн предлагает спиралевидную модель, основанную на юнгианской и психоаналитической теории. Согласно Уошбёрну личность развивается из досознательных глубин психики. Затем, в первой половине жизни, её развитие достигает нормальной эгоической стадии. Впоследствии при условии нормального развития человек, достигнув трансэгоической стадии, получает возможность вернуться и реинтегрировать глубины своей психики. Впрочем, Уилбер в книге «Око Духа» демонстрирует, что подход Уошбёрна связан с определенными противоречиями (прежде всего — с до/транс-заблуждением): как показывают данные, при достижении духовной реализации для доступа к надличностным сферам сознания люди не всегда регрессируют к доличностным стадиям развития; совсем наоборот, существует множество свидетельств в пользу того, что человек продолжает развиваться по принципу всё большей комплексности и осознанности, не возвращаясь на предыдущие ступени развития, но трансцендируя и интегрируя их.
 Духовность и религиозность

рансперсональная психология привлекла внимание клинических исследований к ряду психорелигиозных и психодуховных проблем. Трансперсональные психологи понимают духовность в качестве интегрального для человеческой природы элемента, не относящегося к вопросам веры или посещения церкви, относящиеся к психорелигиозным проблемам. Психорелигиозные проблемы касаются возможных психологических конфликтов, связанных с практикуе

й человеком системой верований и убеждений. В числе таких проблем — опыты обращения в другую религию, потеря веры, проблемы, связанные со вступлением или покиданием различных религиозных организаций и культов. Психодуховные проблемы относятся к иной категории, чем психорелигиозные. Данные проблемы связаны с отношением человека к экзистенциальным вопросам, или вопросам, выходящим за пределы повседневной действительности. Многие психологические сложности данного порядка неоднозначно рассматриваются классической академической психологией. В числе подобных проблем находятся психиатрические осложнения, связанные с околосмертными переживаниями, мистическим опытом, раскрытием Кундалини, шаманской болезнью, парапсихологическими состояниями, опытом прошлых жизней, реинкарнаций и др. Предполагается, к примеру, что некоторые проблемы, связанные с медитированием, вызваны особенностями адаптации человека Западной цивилизации к восточным практикам и трудностями понимания социокультурного контекста, в которых они зародились. Станислав Гроф и Кристина Гроф вводят термин «духовные обострения» (англ. Spiritual Emergence) для описания постепенного раскрытия и возникновения психодуховных категорий в жизни человека. В 

х случаях, когда духовное раскрытие интенсифицируется за пределы контроля индивида, могут возникнуть состояния, называемые «духовными обострениями». Духовные обострения могут вызывать значительные нарушения в психологической, социальной и трудовой деятельности, и многие психодуховные проблемы можно охарактеризовать в качестве духовных кризисов.В связи с природой психорелигиозных и психодуховных проблем трансперсональное сообщество в начале 1990-х предложило ввести новую диагностическую категорию «религиозная или духовная проблема». Данную категорию затем включили в четвёртое издание «Диагностического и статистического справочника по психическим расстройствам» (DSM-IV) под заголовком «Дру
ие состояния, могущие попасть под внимание клинициста». Исследования конструктной валидности новой категории были проведены Милстейном (2000). Трансперсональные исследования затрагивают множество различных областей: 
 Психологическое и психиатрическое изучение духовных традиций: Индуизм и йога, Буддизм, Шаманизм, Каббала, Суфизм, Христианский мистицизм и др.
 Целительское искусство индейцев
 Старение и духовное развитие
 Медитация и её клинические аспекты
 Состояния сознания
 Психоделики и психофармакология
 Парапсихология
 Межкультурные исследования и антропология
 Лечение бывших членов сект
 Трансперсональная психотерапия
 Лечение привыкания
 Дыхательные практики (холотропное дыхание, ребёфинг)
 Умирание и около смертные переживания (ОСП)
 К трансперсональным переживаниям относятся:
 I. Основанное на опыте расширение сознания в рамках «объективной действительности».
 А. Временное расширение сознания.
 Эмбриональные и плодные переживания.Родовые (наследственные) переживания.Коллективные и расовые переживания.Филогенетические (эволюционные) переживания.Постинкарнационные переживания.Предвидение, ясновидение, яснослышание и путешествия во времени.
 Б. Пространственное расширение сознания.
 Трансценденция эго в межперсональных отношениях и переживания двойственности целого.Идентификация с другими людьми.Групповая иде

ификация и групповое сознание.Идентификация с животными.Идентификация с растениями.Слияние со всей жизнью и со всем творением.Сознание неорганической материи.Планетарное сознание.Внепланетарпое (экстрапланетарное) сознание.Внетелесные переживания.Ясновидение, яснослышание, путешествия в пространстве и телепатия.
 В. Пространственное сужение сознания.
 Сознание на уровне отдельного органа, ткани и клетки.
 II. Основанное на опыте расширение сознания, выходящего за рамки «объективной действительности».
 Спиритические и медиумически

переживания.Переживания встречи со сверхчеловеческими духовными сущностями.Переживания других миров и встреча с их обитателями.Архетипические переживания и сложные мифологические ряды (ход событий).Переживания встречи с различными божественными сущностями.Интуитивное понимание универсальных символов.Активизация чакр и подъём змеевидной энергии (Кундалини).Сознание универсального Mind.Сверхкосмическая и мета космическая пустота».(С. Гроф «Опыт исследования ЛСД-терапии», цитируется 

 «Практика холотропного дыхания», Breathe, М., 2000).
 33. «Проблемные» теории в психологии: когнитивная психология.
Когнитивная психология - направление в психологии, возникшее в начале 60-х гг.Характеризуется рассмотрением психики как системы HYPERLINK "http://www.galactic.org.ua/clovo/p-k1.htm"{ когнитивных операций.Современная когнитивная психология работает в следующих исследовательских областях:восприятие,распознавание образов,внимание,память,воображение,речь,психология развития,мышление и решение задач,человеческий интеллект и искусственный интеллект.Основным методом выступает анализ микроструктуры того или иного психологического процесса.Когнитивная психотерапия - психотерапевтический метод, разработанный А.Т.Беком (Beck A.T. "Depression: Clinical, Experimental a
d theoretical Aspects", N.Y., 1967; "
ognitive Therapy and Emotional Diso
ders", N.Y., 1979) и основанный на отработке
оптимальных приемов оценивания 
 самооценивания.В качестве основы данного метода выступило утверждение, что HYPERLINK "http://www.galactic.org.ua/clovo/p-p94.htm"{ познание является главной детерминантой возникновения тех 
ли иных HYPERLINK "http://www.g
lactic.org.ua/clovo/p-e-2.htm"{ эмоций, которы
 в свою очередь определяют
смысл целостного поведения.
При этом возникновение психических нарушени
 (первоначально депрессивных сос
ояний) объяснялось пр
жде всего за счет неправильно построенного с
мопознания.Ответы на во
росы "каким я вижу себя?", "какое будущее меня ожидает?" и "каков окружающий мир?" пациентом даются неадекватно. Например, депрессивный больной видит себя как ни к чему не годное и ничего не стоящее существо, а его будущее предстает перед ним как нескончаемая череда мучений. Такие оценки не соотве
ствуют HYPERLINK "http://www.galactic.org.ua/clovo/p-d992.htm"{ 
ействительности, но пациент старательно избегает все
возможности их проверить, боясь наткнуться на реальное подтверждение св
их опасений.В соответствии с этим в рамках когнитивной пс
хотерапии перед пациентом ставится цель понят
, что именно используемые им обычно суждения ("автоматиче
кие мысли") определяют его бо
езненное состояние, и научиться правильным сп
собам познания, отработав их на практике.Процедура данного метода включает в себя три этапа.На этапе логического анализа пациент получает критерии обнаружения ошибок суждений, возникающих в аффектогенных ситуациях;на этапе эмпирического анализа -
отрабатывает приемы соотнесения элементов объективое осознан
е собственных действий.Возникнув в клинике депрессивных заболеваний, затем данный 
етод получи
 широкое распространен
е и приме
яется в
настоящее вр
мя то
да, когда речь идет 
 слишком заниженной самоо
енке.Лит.: Beck A.T., Rush A.J., Emery G., Shaw 
.F. Kognitive Therapie der Depression, Munchen, 1981.Когнитивный контур - субъективное з

ершение целостной фигуры, составленной из отдельных фрагментов.Когнитивная карта - субъективная картина, имеющая прежде всего пространственные координаты, в которой локализованы отдельные воспринимаемые предметы.Выделяют карту-путь как последовательное представление связей между объектами по
определенному маршруту, икарту-обозрение как одновременное 
 
 бъективная» психология в Украине: В.А.Романец, В.О. Татарен
 огия
 — общее название для психологических школ и направлений, к
торые в противовес субъективной интроспективной психологии считали метод интроспекции ненаучным и предлагали взамен различные формы и методы объективного (
 естественнонаучном смысле слова) наблюдения и эксперимента. Однако предметом этого объективного наблюдения и исследования в различных направлениях О. п. назывались разные реальности: развитие психической деятельности в концепции И. М. Сеченова, HYPERLINK "http://psychology.academic.ru/1651/%D0%BF%D0%BE%D0%B2%D0%B5%D0?>2545=85 :0: 2=5H=5 =01;N405<0O @50;L=>ABL в бихевиоризме, «соотносительная деятельность» организма в рефлексологии В. М. Бехтерева, совокупность реакций в реактоло
ии К. Н. Корнилова и др.